НИКТО НЕ ВИНОВАТ…
«И тогда он кричит. Из согнутого, как крюк,
клюва, похожий на визг эринний,
вырывается и летит вовне
механический, нестерпимый звук,
звук стали, впившейся в алюминий…»
И. Бродский
4. НЕНУЖНЫЕ КНИГИ
* * *
Чёрных и влажных нарезав груздей,
шёл Кудеяром с добычею знатной.
Облако выпило крови закатной,
в небе проплыв цеппелина грузней.
Яростно сосны трепать перестав,
стих, устыдившись безумия, ветер.
«Жизнь – это влажные частые сети,
счастья и боли танталовый сплав», –
так я решил и, в посёлок спеша,
снова шагал, чтобы тьма не застала.
К вёдрам холодных озёр припадало
небо отведать воды: «Хороша!»
* * *
Мела пурга на Рождество –
кругом ухабы и завалы!
Семь дней забвенья вещество
все пили и про свадьбу Аллы
до хрипа спорили: «Максим
невесте выроет могилу?».
А после сделалось косым
всё до звезды, и лишь насилу
к утру девятого числа
охолонули, аки звери.
А над посёлком небеса
так безысходно розовели.
Младенец плакал и глядел
на землю узников угрюмых,
и звёздный выводок редел
средь облаков широкорунных.
* * *
На четвёртом следак застрелиться
захотел, но картину просёк.
Пультом кликнешь – бухая девица
говорит, что согласна на всё.
А на первом вещают про Кризис
и всеобщий бранят неуют.
На втором килограммами слизи
зомбочудища в тётку плюют,
в окна ломятся, лезут по крышам,
но… Внимание! Всё отключим!
Тихим воздухом зимним подышим,
с огурцами картошку схарчим.
Вот спрошу котофея: «А сливок?
Кис-кис-кис! Охламон ты, Снежок».
Как-то надо же в мире фальшивок
выживать и закончить стишок!
* * *
Который день метёт буран,
а в телевизоре гламурный
опять кривляется баран.
Так по башке тяжёлой урной
бьют хулиганы, но тайги
вокруг несчитанные вёрсты.
В окно морозное ни зги
не увидать, и только пёстрый
урчит котёнок. На него
уютный свет от монитора
ложится. В мире ничего
не будет страшного, и скоро
всё кончится...
и вновь начнётся…
* * *
Белой шапкой тишины
лес накрыло в январе.
Три зазубрины видны
на крестьянском топоре.
Вот бы пядь своей земли,
чтоб работалось на ней!
Хлеба – чтобы завались!
Воли – чтобы повольней!
Как на саван, полотно
вьюга стелет – для кого?
Смотришь в тёмное окно:
– Где вы, люди? О-го-го!..
Над посёлком кутерьма.
Бьётся ветер о стекло.
Вихрем белого зерна
небеса заволокло.
* * *
Без дела живёшь в чахоточной
стране. Для чего? Бог весть.
Что если в бутылке водочной
какая-то правда есть?
Здесь жить хорошо преступнику,
а честный идёт на смерть.
Сто сорок каналов по спутнику,
но нечего посмотреть.
И вновь объявляют: «Выброса
отходов пока что нет».
Хотел бы я, знаешь, выбраться
из ямы на божий свет!
* * *
Худо ли, бедно ли дожили мы до казённой весны,
но без футбольного, как ни хотелось, тупого азарта.
Накрепко солнечной феней заболтаны юного марта,
выбрали жулика мы в императоры жалкой страны.
Что же ещё? Камуфляжная мода, спецназ, опера,
чтобы ворья прибывало и меньше на деле порядка.
Ходят по улицам римляне смутной эпохи упадка,
ждут – на кого упадёт леденящий удар топора?
Сам я живу далеко – сберегла прохиндейка-судьба.
Сосны и ели теснятся вокруг нежилого посёлка.
Что человек?.. Лишь зверушка библейского толка.
Лес молчалив, и, как викинг за чашей, природа груба.
* * *
Подгнивший дощатый настил,
скрипучая лесенка вниз.
Захочешь воды (сколотил
всё кто-то же) – ты наклонись.
Замри на мгновенье – рука
упрётся в шершавый гранит.
А ельник вокруг родника
прохладу для всех сохранит.
Но кто-то же здесь разбросал
обёртки и пластик. Одних
окурков почти самосвал
собрал я – и точно, что псих.
Не знаю, что делать с таким
когда в голове целый год
всё то же звучит: «Элохим,
мы – проклятый разве народ?
Как вышло, что можем любить
одно лишь авось да кабысь?».
А в поле непаханом сныть
могучая тянется ввысь.
Дорогой пылит лесовоз,
Полкан отощавший бежит.
Что делать? Нелепый вопрос.
Возможно, что как-нибудь жить!
* * *
Ни на йоту мы людям не верим
потому, что мы выросли тут.
Мы – несчастные, глупые звери
те, с которых три шкуры дерут.
И хотя здесь никто не достоин
ни кровавых плетей, ни хулы,
даже зайцев автобусных ловим
и под нож циркулярной пилы.
Вот поэтому длинные вёрсты,
а в широтах, где сердце знобит,
так привычны курганы, погосты,
монументы «Никто не забыт».
* * *
Было так: в городке Кондопога
как студент подновлял ЦБК,
на пьянчужек поглядывал строго,
жил в общаге, но три мужика,
бывших зэка, ко мне приходили
в день получки на водку стрелять,
про тюрьму, про конвой говорили:
«Вертухаи нас пиздили, блядь!»
Куманёк мне рассказывал: «Мурку,
вишь, тушёнкой грузили и так
вентиляцией в грабли к придурку.
Не поймал – и заточкой хуяк!..».
Я внимательно слушал – такие
дали мне приоткрылись про жизнь,
что запомнилось чётко: «В России
даже сосны садятся, прикинь!»
«Дай гитару, – сказали, – забацать
пару песен про сучью страну!»
Я отпраздновал ровно семнадцать.
Жаль, гитару никто не вернул.
* * *
Мне бросали повестки в почтовый бокс
20 лет каждый месяц, как заводные.
Каждый раз я вздрагивал, словно в бок
впилось что-то, и, мысли собрав больные,
пальцы вдавливал в кнопки с тоской. А там
харя злая мне виделась военкома:
«Инвалид я!.. Блядь, шуточки, капитан,
неудачные!». После я долго дома
словно узник Дахау, смотрел в окно –
в небеса, у которых на справедливость
бесполезно рассчитывать… Но дано
больше, чем у иных, может быть, водилось!
* * *
Капитан был контужен в Афгане,
и тряслась голова у него.
Говорил: «Если, сволочи, сами
не сознаетесь, то…». А всего
было трое придурков: Гультяев,
да удмурт молчаливый, да я.
Капитан надрывался от лая:
«Блядь, казённую вещь нахуя
в кирзачи намотали?». Молчали –
я, Гультяев, угрюмый удмурт.
Полотенцами мы заменяли
пару драных портянок. И тут
я спросил: «Почему командирам
вечно шлюхи, бабло да вино?»
8 суток подряд по сортирам
выгребал я чужое говно.
* * *
А где-то у самого края земли
жестокие жили враги…
В тот памятный день у меня увели
из чёрной кирзы сапоги.
– Такие же спиздишь! – сказал старшина.
– Не буду! – ответил. А там
неделя в нарядах – откачка говна.
– Жидёныш, – сказал капитан, –
ты здесь не у ёбаной мамки в гостях.
Сгниёшь по сортирам, служа!..
А руки сжимали до боли в ногтях
холодную сталь калаша.
В подсумке патроны – всего шестьдесят,
но был капитан, ну и ну,
повсюду, как орангутанг, волосат,
и жаль его было жену.
* * *
Приносил мне сырую черняшку,
в котелке замороженный суп
расторопный ефрейтор Мурашко:
– Николаев, сучара, ты – труп!..
Он старательно бил меня в кунге
аккуратно, чтоб нос не сломать.
Всё хохмил: – Не увидишь подруги!
Ёб твою я жидовскую мать!..
А вокруг приуральские сосны
в непролазных увязли снегах.
Капитан был мужчина нервозный –
всё в зеркальных ходил сапогах.
Он смеялся, холёный и сытый:
– Наш Мурашко большой педагог!..
– Не боитесь вы Бога, бандиты! –
отвечал я. – Какой ещё бог?..
---------------------------------------
Снятся вышки, сугробы запретки,
алой кровью забрызганный кунг.
Протопоп вспоминается крепкий –
страстотерпец, борец, Аввакум.
* * *
В кожанках помни парней из ЧК,
вереск, похожий на ветер восточный,
сосны прямые, как речь мужика,
камень замшелый и омут проточный.
Окрики помни и звонких пинков
хлопанье, лязг пулемётных затворов,
прерванный рокотом грузовиков,
слышимый чуть, шепоток разговоров.
Помни: у ямы построили здесь
и разлучили с мучительной жизнью.
Помни: вот этот задумчивый лес,
мрачный овраг, что похож на отчизну.
* * *
Не Особые, нет, но банальные тройки
душат нашу страну (да куда там монголам!).
Нам на смену идут сыновья Перестройки
те, что чалились, как бы на зоне, по школам.
И такие, смотри, разбитные подростки
нам, усталым, вослед так гогочут безумно,
так с издёвочкой злой ухмыляясь по-скотски,
что уже понимаешь: ну вот, Мумбо-Юмбо –
дикари, что опустят тебя на бабосы,
отберут и квартиру, и воздух присвоят,
и закон не спасёт, и не выправят ГОСТы,
и не примет на жительство, скажем, Савойя.
Что же нам остаётся? Закат у болота
да на взгорке могила юнца-лейтенанта
(в наших дедов плюющий оскал пулемёта
жарким телом вот здесь и накрыл он когда-то).
* * *
Возвращаясь домой из Финляндии,
неизбежно впадаешь в тоску.
Страшно плитками ты шоколадными
объедаешься и по бруску
тупо водишь ножом – эпизодами
дорожи этой жизни кривой!
Вдоль дорог это нами, уродами,
мусор свален, – хватило б с лихвой
на Европу пакетов и пластика, –
и нигде не найдёшь туалет!
Не страна это – просто фантастика!
Но какой ослепительный свет
может в людях усталых прорезаться!
И всего через месяца два
так и сгинет печаль-беспредельщица:
– Русь, браток! От неё никуда!..
* * *
Мне любой привяжите бантик,
жить на родине – дело чести.
Кто-то скажет: «Да ты романтик!»
«Мазохистом» другой окрестит.
Человеку совсем не хлеба
надо, но синевы и света.
Я врастаю корнями в небо
на несчастной земле вот этой.
Здесь дожди навсегда отвесны,
сосны звонкие вертикальны.
Здесь унылы, как вьюги, песни,
и глаза у людей печальны.
Тем узорчатый выше терем,
чем наглее хозяев сила.
Только здесь мне даны по вере:
мир, и женщина, и могила.
* * *
Невесело несу в кармане куртки
малюсенькую баночку с прозрачной
чуть желтоватой жидкостью. Окурки
валяются на остановке. Ржачный,
конечно, случай. Ну, а если, правда,
найдут, к примеру, сахар? Мрак галимо!
Старушка семенит куда-то, рада,
что в сумке есть бескостная свинина.
И на лице с бордовой папилломой
подобие улыбки. А в моей-то
печальной жизни баночка с огромной
проблемой… Но, сказать по правде, это
такая чепуха, в сравненье с храмом
небесным и деревьями нагими
у входа в поликлинику, где рано
моя судьба со всеми дорогими
идеями, как сруб гнилой колодца,
обрушится однажды, оборвётся.
* * *
Словно пришельцы из аппарата,
выйдут работать два землекопа.
Звякнет о влажный камень лопата.
Тут мне и Гарвард! Тут и Европа!
Тут и смешаться, как снегопаду,
с грубой землицей русскоязычной.
Двое на доску скользкую сядут,
скинут брезент сырой, рукавичный,
вынут «Зубровку». Страшная сила
Матерь-Уганда, Замбия, Нигер.
– Вмажем, Алёха! Знатный чудила
умер – писал ненужные книги!..
* * *
Когда небесных белых башен
алел собор неопалимый,
казался так, суровый, страшен
итог, увы, неотвратимый!
Теперь я знаю, что отрадна
его печальная ухмылка
и серый камушек, где рядом
забыта битая бутылка.
О, Солнце нежное, Шушара,
у края мерного прибоя
нам, чудакам Земного Шара,
смотреть на небо голубое.
Смотреть пока оно в пейзаже
само собой не перестанет.
Не будет нас, не будет даже
Вийона томика в кармане.
Лишь утешает неизменно,
что в берег галечный с разбега
стучится море белопенно,
как путник в поисках ночлега.
И нам, возможно, перекатной
волной ещё придётся где-то
среди вселенной невозвратной
нестись быстрее даже света.
* * *
Я не поэт, но просто... К тому же, я
хлеб добываю грубым трудом, как вы.
Утром люблю поспать, а зимой, дрожа,
холодом продуваем с ночной Невы.
Да, ничего особенного – чудак
обыкновенный – здесь завались таких.
Может, немного больше вложил труда
в хаос фонем и логику запятых?
Пусть ремесло, – а стоит ли говорить,
что недостоин вас? – но когда слова
овладевают мной, то и куст горит,
да и завеса в Храме цела едва.
* * *
Помню, на Волге татарин Равиль
мрачно бубнил: «Говоришь,
лучше России один Израиль?
Ну, хорошо тебе, ишь!»
Мне, в самом деле, тогда повезло –
много писал, а в руках
лодки-судьбы золотое весло.
Ночью же, вся в огоньках,
степь наплывала. Но где-то болел
новый вопрос: почему
столько печали на этой земле?
Разве другую страну
я выбирал? Например, Израиль?
Всё выбирала судьба!
«Ба, – ухмылялся татарин Равиль, –
как ты уедешь туда?»
Много воды утекло, а сейчас
вещи пора собирать.
Может, жена, переделают нас?
Выучат не умирать?
* * *
На столе селёдка, подсохший хлеб –
посидим, представим: когда-нибудь,
через много-много тревожных лет,
ты меня забудешь, не обессудь.
Наша память – пропасть, ущелье, где
исчезает всякий, кто был живым.
А тем паче, если своей дуде
посвящал всё время… А слава – дым.
Ты меня забудешь, но мы пока
за столом как двое друзей – смотри:
там, в окне, курчавятся облака, –
всё спешат в предвечный пожар зари.
Посидим, покуда твоя ладонь,
словно кошка, спит на моей руке.
Ты – моё сокровище… я – твой дом…
вместе мы, что льдины в большой реке!
------------------------------
* * *
Все поэты – о политике,
поэтессы – о любви,
об упадке пишут критики
и вздыхают: «Селяви,
авторы все нынче нытики!»
Если ж тексты вдруг появятся
о делах каких иных,
«Вот занудство! – ты, красавица,
повторяешь, и пых-пых
сигареткой, – Не-е-ет, не нравится!»
* * *
Чтобы в бой поднимать, существует труба,
а стихи не для этой практической цели.
Все они просто так и текут, как вода,
сквозь бадьи ежедневной широкие щели.
Ах, но эта вот влага питает поля,
где побеги любви пробиваются к свету,
а практичных земля пересохла дотла,
и на ней, как в сраженьях, не место поэту.
УСПОКОИТЕЛЬНОЕ
Пусть будет каждому по вере,
поскольку нет у нас иного.
А ветер пусть колышет вереск,
тревожит пыль пути земного.
Да, всё закончится не скоро.
Составлен из ручья в распадке
и птиц таинственного хора,
мир в изначальном жив порядке.
То щит наступит ледниковый,
то снова солнечные вёсны.
И зверь бежит, кишат микробы,
шумят беспамятные сосны.
Быть может, точный будет этот
качаться маятник вовеки,
пока с небес так много света,
пока надежда в человеке.
Просмотров 
Другие новости по теме:
 Сергей Аствацатуров - 9. Родина вопреки |  Сергей Аствацатуров - Естественное дыхание стихи 2011-2012 г |  Елена Ительсон - Цветок. Притча |  Валерий Морозов - Я здесь просто живу |  Сергей Аствацатуров - Часть 9. Вот что поняли мы |  Дарья-Тоа Трофимова - Здесь должен быть кто-то |
