Художников великих было много
И каждый свой народ завоевал,
Рождаются полотна сложно, долго,
Одних Венер довольно мир узнал.
Проснулась эта барышня. А дальше?
Глядит на мир, и что у ней внутри?
Вокруг вода да пена, много фальши.
Задумалась особа, посмотри…
Во-первых, мысль первая наверно
О том, что оной нечего надеть!
А во-вторых, в воде живётся скверно,
Пойти пройтись и город посмотреть.
Себя всем показать и улыбнуться,
Опять же, одиноких поженить,
Одна работа, можно так свихнуться,
А надо для себя ещё пожить.
Купить себе колечки и серёжки,
Поесть пирожных, пиццы, шоколада,
На зависть ожерелье и сапожки,
На море съездить, будь оно не ладно!
Бутик. Аптека. Рынок. Зал концертный.
Музей. Гараж и… фотоателье…
К тому же живописцу-интроверту,
Портрет чтоб сделал этакий месье.
Те, кому доверяла
и веру, и душу, и тело
из упрёков - поленьев сложили огромный костёр.
Я взошла на него неуверенно, шатко, не смело
и надеясь, что это всего лишь бессвязанный сон.
Я была на костре…
И огонь мне облизывал ноги
похотливым котом, рыже-пламенно ластясь ко мне.
Ветер искры вздымал, фейерверком ничтожно-убогим,
мне в лицо.
Но нырнула в незримый, безбрежный портал.
Трепетала в дыму –
появилось второе дыханье
и гортань разорвал запредельно-пронзительный крик,
но, ни боли и страха – звучало одно ликованье
и надежда забилась в груди, как целебный родник.
За спиною бесшумно
расправила крылья свободы
и взметнулась над тем, что померкло, отжило давно,
устремилась навстречу желанной мечте и восходу,
и услышала вдруг:
«Просыпайся, рассвет за окном».
Разрешите, я представлюсь-бог
Я за семь дней мир построить смог
Я Адама создал и из ребра его Еву
Ошибку мою, прелестницу-стерву
Она прогрызла мне плешь и ему
говорит мол-"Как возьму яблока, как возьму"
Устает Адам от истерий ее и нервОв
От колких в то место, где ребро было, слов.
И вот по глупости она кусочек откусила
Ведь я подумал и Адам, что пошутила...
И по четвергам ему теперь не очень спится
И в пятницу опять придет ко мне напиться
И будет нашу вспоминать любимую Лилит
Глаза его тускнеют, он курит и молчит
И просит, выпив-"верни мне ее, верни"
И так каждую пятницу, пока горят огни...
Север запомнится нам: стаями умных лаек,
прищуром глаз, внештатным словцом «макода»,
отсутствием завиральных чукотских баек,
скрипом полозьев о наст, бликами верхней тундры,
шаманом, что камлает, моля приплода,
туземцами в совиках, обутыми в унты.
Нарты, олени, хорей, вещий ноктюрн борея.
Муштра собак на роль вожака упряжки.
Запас ворвани впрок делает нас добрее.
Злее нас делает то, что не делает нас сильнее
самих себя и содержимого фляжки,
у тундры держа в плену на правах трофея.
Север - противник толпы, скученности пейзажа.
Ничто не останавливает зеницу,
скользящую по тундре либо для шпионажа,
либо найти дурака выпить на брудершафт, и
затем под нос себе прошипеть: «Тупица,
да есть ли где-то божественнее ландшафты?»
Шарку менять на меха, рыбу и клык моржовый,
неся культур-мультур и бухло туземцам?
Что пришлым по кайфу, а местным всегда лажово?
Знаем отгадку, но жизнь лучше, чем смерть, редактор.
Клянись хоть Буддой, духами или Зевсом,
а каждый из нас всего лишь Севера арендатор.
Тундра как будто мертва, или по крайней мере
под маской тлена холит останки рая.
Забудь телефон, не думай о парфюмерии.
Пахни оленем, открой душу ему, будь чутче,
шепни: «Прости», в артерию нож вонзая,
и тундра примет тебя, как лучшего друга чукчей.
Север маркирует всех - каждого домочадца.
Понеже мы в кухлянках, а не в велюрах,
яранга согреет лучше любых палаццо.
Чем беспощадней мороз и завыванье вьюги,
тем сладостней хмельному, зарывшись в шкурах,
ногами к огню, предаваться мечтам о юге.
Май 2014 Сиэтл
Макода – верхнее отверстие в чуме для выхода дыма.
Верхняя тундра – небо.
Совик – мужская верхняя одежда из оленьих шкур, с капюшоном.
Хорей – длинный шест для управления оленьей упряжкой.
Ворвань – жидкий жир морских обитателей: китов, тюленей, рыб.
Шарка – водка, спирт.
Кухлянка – рубаха из шкуры оленя.
В день когда наконец-то допишется главный твой опус
и забрезжит вдали уготованный мир и покой,
ты оденешься, выйдешь на улицу, сядешь в автобус
и к холодному мраку прильнёшь ещё тёплой щекой.
Вспомнишь лица, стихи, подытожишь долги и ошибки,
а затем, пересев на финальную ветку метро,
унесёшься туда, где слышны уже первые скрипки,
по которым и мёртвый сумеет узнать «Фигаро».
Сядешь в первом ряду, а соседу, спросившему: «Чей ты?»,
отрешённо и тихо ответствуешь: «Думал, что свой».
И усилится боль, потому как вступившие флейты
попадут в гравитацию этой тоски гробовой.
На огромных часах – то ли солнечных, то ли песочных –
остановится время, но где-то ещё с полчаса
будут звуки оркестра пульсировать в венах височных,
а в ушных лабиринтах продолжать звенеть голоса.
Но когда нарастающий страх проберёт до икоты
и на главный вопрос ты получишь суровое «нет»,
в отлетающей жизни возьмётся последняя нота –
и, дослушав её, окончательно выключат свет.
Когда-нибудь, живя не в Ойкумене,
а где-то в галактической дали,
я вознамерюсь с подиума сцены
рассказывать о горестях Земли.
Несведущие вступят в диалоги,
всезнающие просто промолчат,
неравнодушные взгрустнут немного
по поводу «Молчания ягнят».
Земной народ честолюбив и властен,
и в то же время добр и деловит,
желая быть записанным в кадастры
вселенской относительной любви.
Минуй его маньяки и убийцы!..
Но, боже мой, за множество веков
озёра крови пролила царица-
война в немую бархатность песков...
Когда-нибудь, живя не в Ойкумене...
Но, чёрт возьми, я приколочен к ней
гвоздями жизни, заполнявшей вены
всей сущности лирической моей!
А сцена – что?
Так, для харизмы лика...
А впрочем, может, каплю доброты
я из великих выдавлю без крика,
не доводя себя до хрипоты.
Неравнодушных больше закосневших,
вечноживущим не по нраву тлен,
и да спасут они людей безгрешных
на лучшей из бессчётных Ойкумен!
«»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»
Жизнь ведь превращается в рутину,
Сборку из типичнейших моментов:
Толпы, крики,
Улицы в машинах,
Все куда-то всё бредут зачем-то…
В веренице этих серых будней
Мы завяжем толстый шарф под горлом —
Вот пришла зима…
Но разве чей-то
Красками заполнит сердца контур?
Разве разожжет, как раньше, искры
Тех наивных детских откровений?
И заставит сердце быстро-быстро
Биться в ожидании приключений?
Разве сможешь ты,
Как было летом,
Запускать из ткани змеев в воздух?
И домой не станут звать к обеду.
Есть причина:
Юра, ты стал взрослым!
И заметил вдруг слезу на коже.
Вкус ее — утраченное детство.
В песнях всех поют, что не вернется,
А куда сбежало — неизвестно.
Так проходят всякие сезоны,
Ветром мимо нас несут забвение.
И былая радость от веселья
Вдруг свернулась в ком,
Что режет в горле.
Стали мы взрослее,
Вроде лучше.
"Надо в жизни многого добиться!"
Так твердили нам,
Учили слушать,
Слезы грусти спрятавши в ресницах.
И так часто говорили, помню:
"Вы не торопитесь быть взрослее!"
И теперь, когда вдруг это понял,
Взрослых все открылись опасения.
Многие подумают, что рано,
Мне теперь всего лишь девятнадцать!
Но об этом жизнь мне нашептала,
И я детству вдруг в любви признался.
