На фото портрет Гениального Поэта России и США ИОСИФА Бродского ( у него было гражданство США и ОСТАЛАСЬ - могила в Венеции / Италия )
ryuntyu yuri Australia / Cairns _ QLD / Фото : Я дома в Кэрнсе на Барьерном Рифе _ Cairns QLD Australia _ Сегодня я на Экваторе и за Моим Окном бесконечное лето на Великом Барьерном Рифе и Национальном Океаническом Парке Австралии
Я встречался с Гениальной Женщиной в Комарово ( 1964 и 1965 ) и здесь об ЭТОМ - через 50 лет (точнее спустя - полвека ) ...
Анна Ахматова - Портрет Анны Ахматовой:
Седая и не седая голова.
Красива.
Стоит, сидит и ходит гордо на людях.
Любит сидеть на левой ноге “под себя” в гостях.
Уютно чувствует себя среди подушек и подлокотников на диванах и софах.
Глаза полузакрыты, когда одна и думает, что никого нет рядом.
Губы шепчут ненаписанное.
В руках - четки или исцарапанный карандаш.
На плечах “ахматовская шаль”.
Смотрит прямо, когда разговаривает.
Взгляд взыскателен и проницателен.
Желание жить полной жизнью составляет суть женщины.
Часто жила ради себя, особенно в молодости.
В походке нетороплива.
Часто слышны слова. И это: “Чувствую комфортно только “до” всего”... (слова Ахматовой), когда она погружена в воспоминания о прошлом, что было для нее лично до революции и до коммунистического террора. Вкус безупречен.
Искренность только на бумаге, в стихах...
Хитра в жизни и с людьми.
Пересмешница.
В беседе скрытна, но дружелюбна.
Понятлива и проницательна без лишних слов и особых причин, что открывают факты.
Музыкальна.
Артистична.
Ясна с полуслова, если знать ее судьбу.
Сдержанна в словах и суждениях.
Боязлива от места рождения (слова Ахматовой) и опыта прожитой жизни.
Обидчива на критику.
Равнодушна к похвале.
Говорлива и любит шутки.
Любимые слова в критической ситуации:
“Надо объясниться”.
Въедчива.
Любит выяснять отношения:
“я тебе” и “ты мне”.
Памятлива на обиды до ужаса.
Не признает принципа:
“если забыть, то прощено”.
Мнительна,
но не всегда мстительна.
“Женщина, к сожалению, всегда женщина, как бы талантлива ни была”, - слова Гумилева после развода в 1918.
Отдала из мести единственного сына на воспитание к новой жене Гумилева (родился: 1886), задолго до его расстрела в 35 лет. (1921).
Арестован по адресу: ул. Преображенская д. 5/7, кв. 2 на 3 августа 1921.
Допросы вел Я. С. Агранов (настоящее имя Сорендзон).
На момент ареста и допросов (24.8.1921) официального развода с мужем не было. Вот почему она и забрала его вещи после расстрела, как “жена”. (22.9.1921).
Никогда не признавала себя вдовой гениального Н. С. Гумилева.
Руководствовалась внутренним чутьем.
Часто ошибалась, а поэтому - два развода и третий брак “от одиночества”.
Принятых в раз решений по отношению к кому-либо или чему-либо не меняла.
Тверда в поступках. Ничего и никогда не переписывала.
Не лебезила, не извинялась.
Не просила пощады за свои промахи в жизни.
Верила в свой “особый путь на земле” (Ахматова).
Один раз в жизни изменила себе, по молодости.
Сначала бесповоротно и решительно отказала жениху, а потом согласилась на брак.
Он показал ей свои вскрытые вены.
Поверила, что Гумилев умрет без нее. Хотела быть “его матерью” и “его женой” (слова Ахматовой).
Развод предложила сама.
И этим отказала себе в справедливости христианских истин для своего брака.
Не остановила ее и вина перед ребенком.
Через безотцовщину он испытал боль, от которой мать не могла уберечь сына.
Согласилась, по своему разумению, с тем, что эта боль сыну и отцу ребенка необходима.
Сын с ней конфликтовал всю жизнь, винил за свои несчастья.
Новый брак помог забыть Гумилева, ради чего и вышла замуж снова.
Знала о гениальных предвидениях мужа о будущем России.
“Их идеал - с победно развевающимися красными флагами, с лозунгами “Свобода” - стройными рядами - в тюрьмы... Вот, все теперь кричат: Свобода! Свобода! А в тайне сердца, сами того не понимая, жаждут одного - попасть под неограниченную, деспотическую власть...” (Гумилев, 1918 http://trove.nla.gov.au/result?q=ryuntyu ).
Умерла в 76. Поэтесса, домохозяйка и полжизни безработная. Дворянка, без высшего образования, неудачница, разведенная, полувдова каторжника, мать арестанта т.к. сын был в тюрьме два раза за политические преступления. Пенсионерка и нищенка из Комарово.
Классик мировой литературы ХХ века.
Апостол Серебряного Века Русской Поэзии.
Как и М. Булгаков, Н. Карамзин и П. Чаадаев, она потомок одного из полководцев Чингисхана - ЧАГАДАЯ.
Взгляд потомков:
Широкое и частое празднование ЕЕ юбилеев после смерти в 1966. Воодушевление. Много докладов и речей с трибун в Союзе Писателей СССР. Многие ее книги переизданы в России в этом году.
Yuri Ryuntyu Cairns QLD Australia - Aвтор Юри РЮНТЮ : POETRY is like the intellectual sunshine of mankind. The music of poetry multiplied by words has between flourishing for many millenniums across many cultures. If civilization was to vanish from history, the aroma of poetry would still exist, leaving a legacy to light the way for a new beginning. Poetry preserves links between generations and civilizations, keeping intact the feelings of a person, safe within the words they write to leave behind. Those who find these words re-open the world of the poet; a peaceful place to enjoy their experiences and ideas of the world. This is what our poetry is about... +
Юри РЮНТЮ и ПОЭЗИЯ 1981-2012 Ryuntyu , Yuri - Australian writer, poet, playwright and Radio & TV journalist - RYUNTYU Yuri was born in Kizhi, Onega Lake, Karelia, Russia. Following his studies at the Academy of Science, he moved to Sydney (Australia: 1980) and worked, most notably, as a medico-biology scientist: 1981-1991: University of NSW, Sydney University, University of New England (NSW Australia). Yuri Matthew RYUNTYU: 'On November 23, 1991 Rudolf visited me in Armidale (NSW) in Australia and I become granted by his aspiration for my going to St.-Petersburg (Russia) for uncertain number of years. It was only and only one and a most important purpose for us is a practical realization of the Rudolf Nureyev Dream about The Russian Cultural Heritage Preservation. He promised to set financial support for my life and my work from the beginning to the end of our collaborations: 1991-2001'. A prizewinning scholar and academic, he has published a 62 books of literary and cultural criticism, including: 'Australia: 2030', 'The Recipe for the Genius: Roman Victyuk', 'The Requiem for the Foresee: Yuri Lyubimov', 'The Great Surrenders: Ulanova, Nureyev, Dudinskaya, Esambayev, Ayukhanov, Plisetskaya', 'Abreast and Profile of The Imperial Russian Ballet: Vaslav-Vatslaw-Waslow Nijinsky, Pavlova, Karsavina, Kseshinskaya, Ulanova, Nureyev' and 'The Apostolic Silver Age of Russian Culture: Alexandr Blok, Anna Akhmatova, Boris Pasternak, Osip Mandelstam, Marina Tsvetaeva, Vladimir Mayakovski, Sergey Esenin, Iosif Brodsky'. He has also written for such publication as the World of News, the Book Review, the Theatre Life, the Pravda, the Moscow Evening, the Moscow Pravda, the Megapolis Express and the Evening Club about Poetry, Literature, Theatre, Movies, Religion, History, Music, Opera, Ballet, Politics and Australian Arts, where he is a contributing editor. His literary works and articles are available in English, French, Russian, German, Japanese and Kazakh for readers. Ryuntyu was able to dedicate himself entirely to literature following the success of 'Rudolf Nureyev: Without Make-Up' in Russia, a gloomy satire on sexuality published in 1995: NLA Record ID 119 52 591. Yuri Ryuntyu’s ironic and often disillusioned perception of the state of affairs in Russia during and after the Communist occupation produced a body of work that is still at the forefront of twentieth-century Russian and Australian literature. A most famous: 'The Temptation: Boris Yeltsin', 'On the Way of the Cross: Alexander Solzhenitsyn', 'Idol Russian Culture: Sergey Paradzhanov', 'The Meditation: Bella Akhmadulina and Joseph Brodsky' and 'ROCK IDOL & SUPERSTAR: Freddie Mercury and Rudolf Nureyev: DOCUMENTARY 1938-1993'. Academician YURI RYUNTYU lives in Cairns, Great Barrier Reef, Australia. My 62 Books: The Library of Congress, Anglo-American Acquisitions Division, Washington DC, USA - as well as - The Russian Collections, British Library, London, UK & The Russian Collections and English Collections, NLA: National Library of Australia, Canberra: +
УТРО... Спешащие люди, бегущие стрелки,
Пробки, такси, светофоры которые спят,
Бруклинский мост пешеходы едва замечают,
Дышит туманом Нью-Йорк третье утро подряд.
Гаснут огни, открываются двери и окна,
В сонной витрине за чаем сидит манекен,
И не моргая на город взирает сквозь стекла,
Доброе утро, мы ждем от тебя перемен...
***
ДЕНЬ... Перекрестки, метро, новостные газеты,
Яркая жизнь, лимузины, кричащий Wall Street,
Где ты спокойная жизнь? И то сонное утро...
В этом котле тысяч судеб, что снова бурлит.
Жизнь спотыкаясь бежит по делам без оглядки,
Сотни звонков, небоскребы антеннами ввысь,
Деньги, счета, магазины, кафе и подарки,
В стеклах зеркальных домов отражая каприз...
***
ВЕЧЕР... Устало вздохнёт остывающий город,
Кто-то считает остатки на свой миллион,
Кто-то по клубам и барам пока еще молод,
Если мечтой и любовью еще вдохновлен...
В парке прохожие выйдут под вечер с собакой,
Двое влюбленных обнявшись вздыхают в кафе,
Пара бокалов сухого покажется сладким,
Сладкая жизнь вечно в моде, Мадам Галифе...
***
НОЧЬ... в разноцветных огнях мегаполис Нью-Йорка,
В свете рекламы с бриллиантовым блеском наряд,
Лес небоскребов мигает как зимние ёлки,
Словно рождественский праздник все ночи подряд.
Ночью взберусь на высокую самую крышу,
Кажется звезды здесь можно потрогать рукой,
И засыпая под небом весь город увижу,
Все что в Нью-Йорке люблю...и всё это со мной.
Все говорят, что он
Достаточно умён –
Образованье высшее, известно,
В науке он силён
И в цифрах гегемон,
И речи держит о вещах полезных.
Всё было б хорошо,
Когда б ни этот шок –
Не скрытое пренебреженье к старшим…
Они к нему с душой,
А он, как хам большой,
Старается унизить приходящих.
Продукт из наших дней,
Он нужен ли стране,
Коль совесть не приучена к зазрению,
Вот почему во мне,
Законные вполне,
Возникли чувства гнева, сожаленья.
Давно пришла пора
Для деланья добра,
Чтоб нравственность заполонила души…
Займёт Россия пусть
Свой благодатный путь,
Чтоб прост и счастлив был всяк в ней живущий.
Горячий полдень в жаркий вечер перешёл
Готовя город к душной влажной ночи
Закат в окно горячим воздухом вошёл
Кровавые лучи нам облегченья не пророчат
Закат окрасил бурым здания Москвы
Заменит муть заката масло пятен-фонарей
Пробьёт темнеющее небо грязный глаз луны
И воздух станет гуще, и дышать им тяжелей
Сквозь неспокойный сон его тяну я через рот
Ночь липкой духотой струит по телу пот
Бельё постели, превращаясь в мокрый жгут
Охватывает тело лучше и надежней пут
В артериях Москвы всю ночь гудят машины
Я слышу этот гул через раскрытое окно
Визг тормозов, сигнализации, сирены
Сквозь сон сливаются в одно шумящее пятно
Рассвет не сделал этот город тише
Не сделал чище, лучше и светлей
Рассвет принёс жару, разогревая крыши
Готовя нам на них один из летних дней
«Во дворе коллежского регистратора Ивана Васильевича
Скворцова, у жильца его моэора Сергия Львовича Пушкина
Родился сын Александр. Крещён июня 8-го дня».
Выпись из метрической книги в московской
Церкви Богоявления в Елохове.
Изв. Моск. Гор. Думы 1880. вып.XXII. стр. 41.
I
Вернуть его одно есть средство,
Хоть унеслось оно стремглав.
Лишь память возвращает детство.
Вы скажете, что я не прав?
Мы, наше детство вспоминая,
Замрём и на пороге рая.
Жаль дали мать нам и отец
Билет в один, увы, конец.
Жизнь, к сожаленью, быстротечна.
Метраж короткий у кино.
И кто-то вышел уж давно,
И не доехал до конечной.
В сознанье или же в бреду
Как Пушкин вышел - на ходу.
II
Чем в детстве Пушкин отличался?
Сестра вот пишет, что был толст.
Лет семь таким и оставался.
А рост? Какой там - в детстве, рост!
Но ближе к зрелости ожил он,
И побежала кровь по жилам,
Подвижным и весёлым стал,
Чего никто не ожидал.
То возле бабушки сидел он –
Молчун такой, что не дай Бог.
Никто расшевелить не мог
Неповоротливое тело.
А тут попробуй, уследи,
А коль залез куда – найди.
III
Отец его – майор в отставке,
По жизни тоже был солдат.
Делам, уж коли верить справке,
Был, мягко говоря, не рад.
Хоть не Гобсек, но и не Плюшкин,
Но нечто средненькое – Пушкин.
Хоть балагур и весельчак,
А в целом так большой чудак:
Имением не занимался
Не зная, как там и чего,
А управляющий его -
Тот больше для себя старался -
Подачку барину пошлёт,
И дальше королём живёт.
IV
Дела! Без них так сладко спится!
Он не вникал – к чему дела?
Пришлют ему два воза птицы –
Калашников-то – голова!
Он и доволен. Вот и славно!
И жизнь текла легко и плавно.
За то, чтоб мозг не напрягать,
Он был готов хоть всё отдать.
Крестьян, пришедших издалёка –
«Нужда, кормилец! Ой, нужда!»
Он вытолкал взашей. Куда!
И те ушли не без упрёка
За лень холопскую свою.
«Не лезьте, дескать, в жизнь мою!»
V
Горяч был, как отец покойный.
За связь с французом тот жене
Устроил приговор достойный –
Решётку сделал на окне.
Француз, не знаю, был ли грешен,
Но в тот же вечер был повешен.
Он что-то лепетал своё,
Но быстро вздёрнули его.
Жена скончалась на соломе,
Хотя просила пощадить.
Суров был, что и говорить,
Жесток был дед и непреклонен,
И, хоть ты жги его огнём,
А настоять мог на своём.
VI
А мать – прекрасная креолка,
Любила всё переезжать.
А коль не так, то и без толка,
Хоть мебель попереставлять,
Сменить обои и гардины,
Местами поменять картины,
Хоть мало было прока в том,
И всё перевернуть вверх дном.
Надежда Осиповна – чудо!
Она блистает на балах.
О бриллиантах, жемчугах
Я здесь упоминать не буду.
Любой сказал бы светский франт:
Она сама – как бриллиант.
VII
Отец её был чем прославлен?
Отец и был тот Ганнибал,
Который был Петру доставлен
Буквально с корабля на бал.
Он был, хоть и не кровным принцем,
Но посчастливилось родиться
В семье какого-то князька.
И вот уж пронеслись века,
А дети Африки поныне
Считают Пушкина своим.
Но русский он, и фигу им.
Пусть бесятся в своей пустыне.
Пусть дед других был волостей,
Он русский до мозга костей.
VIII
Но с детства, хочется признаться,
Всё тянет в Африку меня.
Я думаю, что, может статься,
И там есть русская земля.
Пусть эфиопы и арабы,
Но небольшой клочок хотя бы,
Размером с африканский рог,
Где русский мог бы встать сапог.
Я доберусь туда однажды,
Ведь «Чёрный континент» - магнит!
И пусть хоть кто мне говорит,
Что буду изнывать от жажды,
Что жизни больше на Луне.
Но всё же интересно мне.
IX
Бежал когда-то и ловили.
Гроши, что дали на кино,
В моих карманах находили…
Как это было всё давно!
Лишь в памяти мечты остались,
Как мы в дорогу собирались,
Чертили дальний свой маршрут
Туда, где приключенья ждут.
И с чем сравнить мечты ребёнка?
Они наивны и просты.
Так, может быть, мечтал и ты:
Рюкзак, рогатка, плоскодонка,
Запрятанная в камыши…
Но планы были хороши!
X
Из гувернёров иностранных,
Которым имя – легион,
Немало было очень странных,
И навсегда запомнил он,
Как самодур Русло смеялся,
Когда он в восемь лет признался,
Что он поэму написал.
И пожалел, что показал.
Француз его до слёз расстроил,
И матери ещё донёс.
Мол, до стихов он не дорос,
И мать против него настроил.
И показать был очень рад
Педагогический талант.
XI
Уроки ненависти тоже
Мы получаем с детских лет.
И гувернёром тем, похоже,
Он не на шутку был задет.
Его же посетила муза!
Возненавидел он француза,
И весь свой африканский пыл
Тогда впервые проявил.
Талант учителя не купишь.
Тут или есть он, или нет.
В ребёнке, может быть, поэт,
А ты его бездарно губишь.
Но часто тернии для нас –
То, что нам надо. В самый раз.
XII
И если первая поэма
Твоя отправлена в огонь,
Ей-Богу, это не проблема,
Коль под тобой крылатый конь.
И пусть сожрёт страницы пламя,
Победно взвеется, как знамя,
Нас ни за что не победить,
Мы будем всё равно творить.
Кто в творчестве не знал экстаза,
Кто сразу выбит из седла,
Чей конь, грызущий удила,
Уже не слушает приказа,
Тому никак не объяснишь,
Зачем ты, собственно, творишь.
XIII
Учился он лениво, впрочем.
С науками был не в ладах,
Но был не раз застигнут ночью
С французской книгою в руках.
Читал тайком, читал помногу,
И книг хватало, слава Богу.
И он их, надобно учесть,
Достаточно успел прочесть.
Трудам Мольера поразился,
Создал ряд неудачных пьес.
Уже тогда в нём сущий бес
В обличье полном проявился.
Увлёкся этою игрой,
Но лишь освистан был сестрой.
XIV
«Дикарь и увалень был Саша.
Смеялись – надувал губу.
Придёт, бывало, дочка наша,
А он сидит себе в углу.
Накуролесил где-то снова,
За что, видать, и оштрафован.
То расшалится – не уймёшь,
То не услышишь, не найдёшь.
То тих, как агнец, то – как злюка.
И все качали головой –
О, господи! Шалун какой!
«Что только вырастет из внука?»
Проказник бабку Ганнибал
Частенько сильно донимал».
XV
- Смотрите, это же арабчик! –
Заметил как-то гость,- клянусь!
- Во всяком случае, не рябчик,
И тем от всех и отличусь.
Ответ был скор и не в обиду.
Тогда все не подали виду,
Ведь гость был на лицо рябой.
- Ну, что же делать, он такой,
И на слова не поскупится.
Бывает на язык остёр...
А он уже среди сестёр
Хозяйских бегает, резвится,
И звонкий его детский смех
Невольно заражает всех.
XVI
- Ой, помяни моё ты слово,-
Программа бабки по судьбе,-
Головушка твоя бедова…
Ой, не сносить её тебе!
Так было и на самом деле –
На острие и на пределе
Вся жизнь его так и пройдёт.
Ну, а пока – десятый год,
И рохля, и одет неловко,
И где-то грязь найдёт всегда,
И кто подозревал тогда
В курчавой, маленькой головке
Испачканного шалуна
Задатки редкого ума?
XVII
Мы все с рожденья гениальны.
Таланты душат в нас всю жизнь.
Последствия, увы, печальны,
И для чего мы родились,
Никто, как следует, не знает.
Быть может, гений погибает
В тебе вот в этот самый миг?
А оглянись – чего достиг?
Наглядно это всё в природе.
Зайди в любой, к примеру, лес,
Где сосны – чуть не до небес.
Все одинаковые, вроде,
И почва та же и вода,
Одна, как будто бы, среда.
XVIII
Но стоит только присмотреться:
Одни зачахли на корню.
Другие – блеск! Не наглядеться.
Одни пойдут на корм огню;
Другие, если б мачты были,
К далёким берегам бы плыли.
И как деревья душит тень,
Так нас, порою, душит лень.
Не любопытны мы, однако.
Есть горы книг, но не для нас.
Потехе – всё, учёбе – час.
Так нам не вырваться из мрака.
Природа-Мать всегда права.
И сухостой – он на дрова.
XIX
Кареты, дрожки и коляски…
В 12 лет наш юный друг,
И с ним отец его «парнасский»
С надеждой едет в Петербург.
Учёба! Свет её далёкий
Нам жизни высветил дороги.
Но, сколь под ноги не свети,
А все дороги не пройти.
Лишь выбор есть – куда стремиться
Нам – оперившимся птенцам –
Одна дорога, без конца:
Учиться, и опять учиться,
Хотя, кто с этим не знаком,
Помрёшь, конечно, дураком.
XX
Он, как всегда, поднялся с зорькой,-
Как будет вспоминать потом,-
Жаль было расставаться с Ольгой,
Но он покинул отчий дом
Без грусти и без сожалений.
И близок был уж день осенний –
Его отрада жизни всей,
Когда приедет он в лицей,
Когда продолжится учёба,
Когда друзей своих найдёт,
С которыми так и пройдёт
Практически, считай, до гроба.
А миг, когда мы входим в класс –
Он вечен в памяти у нас.
Если бы ты - был богом,
Я на тебя - молилась,
Стал бы моим острогом,
Душою растворилась:
В лазури твоих небес,
Сиящих, милых очах -
Я поклонилась б судьбе
За то, что Люблю - очень.
Но это бонально! - скажешь -
Не верим в Любовь ныне,
Чувство своё - докажешь(?),
Честь отдав в магазине,
Лишь сплошным дезертирам,
В миг примерив, уходят
К Нине, Зине в квартиру,
И в тебя, впрочем, входят.
И ты не веришь в Любовь
Только в деньги и тачки
И, чтоб без всяких оков
Двоих сплочали - скачки -
Сексуальные гонки,
А кто лучше, да громче
Из шестой, или сотой
Кучки девок в юбчонках.
И как же нравится Вам
Романтично иль просто?
В Любви не верят - словам,
Отдаются без лоска.
Летела пуля. Краток был полёт.
Ещё рука от выстрела дрожала
и синеватый пороха дымок
причудливо искрился, и курок
пружина, сжавшись, не отжав, держала,
как держит темень талый, тонкий лёд.
Стремилась пуля в замершую цель,
жужжала, как пчела в беспечном мае,
поток сознанья встречный разрывая,
судьбу храня в податливом свинце.
Вонзилась пуля. Покачнулся снег,
окрашенный крестом кровавых пятен
и воздух стал до одури приятен,
как путнику уставшему ночлег.
Застыла пуля. Вздрогнула душа.
Ниспосланы талант, любовь и дети,
предчертана беспечности межа -
смерть в январе, и счастье на рассвете.
Трясет от белого -
От холода от нервного.
Мне б настроенье красное,
Да черное, несчастное.
Мне бы любовь багровую,
Да только не зеленую.
Мне бы тепла, чтоб лавою,
Чтоб жгло тобой, чтоб плавило.
И ласки чтобы искрами,
Чтоб видно было издали.
Мне быть с тобой салютами,
А ближе просто взрывами.
Стою, курю угрюмая -
Всё та же темно-сизая.
С утра пораньше с Верой
Мы выпили Мадеры,
Потом пошли к Андрею
Добавили Портвейнa,
С его женой Варваркой
Попробовали Старки,
Чуть позже с Мириам,
Я пробовал Агдам,
Потом с подружкой Натой
Был спиртик с лимонадом.
Затем я встретил Васю
C ним тоже что-то квасил,
Потом пришли мы к Роме,
А там бутылка рома,
Потом в гостях у Светы
Я выпил Амаретто,
Потом еённый сват
Нам приташил Мускат,
Потом зашёл я к Зане
Там был такой Чинзано!!!
Потом с красоткой Ниной
Мы выпили Мартини,
С её подружкой Розой
Добавили Шартрёза,
Зашёл барыга Макс,
А с ним отменный шнапс,
Потом я был у Сандры
С бутылкою Массандры
К нам заскочил Егор,
А с ним всегда Кагор,
Жена его Людмилка
Нам принесла горилки,
Её подружка Нюшка
Добавила чакушку,
Ну а уж после с Ваней
Все выпили Шампани.
Затем с соседом Вовкой,
Мы вмазали Зубровки,
С его женою Валей
Бутылку Цинандали,
А с дочкой его Юлей
Ещё Киндзмараули,
Затем Валюшкин брат
Поставил Арарат,
Потом пришла Лариска
С бутылкой полной виски,
А друг еённый Энди
Принёс бутылку бренди,
Дружище Валентин
Принёс Бенедиктин,
Потом пришла японка
С бутылкой самогонки,
И пригласила к свахе
Глушить японский сАке...
Но тут супруга Оля
Сказала:"Hет уж, Толя,
Возьми в комоде баксы,
Я, Толь, хочу Метаксы!!!"
