В Европе исторически вся фауна своя,
Медведь, Осёл и прочие, короче говоря.
Огромные рептилии живут за океаном,
От их укусов жадных не заживают раны.
Медведь был обладателем всех медоносных сот.
А к западу поближе - вёрст, эдак, на шестьсот
Осёл трудолюбивый спокойно проживал,
С Медведем редко ссорился, что было, то жевал.
Меж стойлом и берлогой большой зелёный луг,
Им пользовались вместе, но тесно стало вдруг.
Заморская рептилия, решив отнять полянку,
Задумала и сделала огромную подлянку.
С Медведем, люди говорят, дружил тогда Осёл,
Явился на полянку вдруг некий новосёл -
Зелёный аллигатор зубастый молодец.
С расстройства или радости Осёл ослеп вконец.
Слепой Осёл-трудяга копытом землю рыл,
А крокодил заморский, ну, как бы мимо плыл,
Прикинувшись коварно бесчувственным бревном,
Зеленый луг измазал и кровью, и дерьмом.
Вот на полянке встретились Осёл и крокодил.
Слепой Осёл, что яму рыл - в неё ж и угодил.
Осёл кричит из ямы, что, мол, Майдан в законе,
И крокодил о том же в таком же моветоне
Кричал, что хунта, дескать, как свежая трава.
В итоге у Поляночки кружится голова.
Трава Ослу ослепшему пожухшая за счастье,
Но осознание промаха приходит в одночасье:
Не кормят аллигаторов ни сеном, ни травой,
Но как уйти с поляночки с поднятой головой?
Осёл и аллигатор пускали пыль и дым
Медведь же изловчился и просто скушал Крым!
Теперь бубнят о санкциях устами всяких Псаки,
Помимо Севастополя Медведь и в Ялте, в Саки.
Вернули, что растратили и растеряли прежде,
Чем жили, что лелеяли в умах, сердцах, надежде.
Похоже, домайданились рептилия с Ослом
Зелёный луг отправили, наверное, на слом.
Куда кривая вывезет и чем всё дело кончится
Кто знает, но поляночка уже от боли корчится.
Стараньями ослиными, зубами крокодила
Страна-лужок зелёный в клоаку угодила.
Не ссориться с Медведем и даже не дразнить!
Рассердите топтыгина - он может и казнить.
Как мало надо нам для счастья.
Тюльпан, нарцисс цветёт в саду.
И сад весь зеленью покрылся,
Благоухает он в цвету .
Я думала , что не увижу...
Но вновь я счастлива...Живу!
И пенье птиц,мой слух ласкает,
И красота цветов ...манит.
Я снова взор свой ,устремляю в Небо,
Спешу за всё благодарить.
Спасибо Господи! За эту красоту!
За жизнь...
Я эту Землю-Раем называю!!!
И все невзгоды забываю...
И иду творить...
Любить и холить...
Всё , что окружает.***
*************
Вновь майскою весною
Над Камскою волною
Шлёт солнце золотое
Содружества привет.
Вновь благостная сила
Мефодия с Кириллом
Сплотила, подарила
Радушие и свет.
Здесь трепетные грёзы
Творцов стиха и прозы,
Созвучные прогнозы
И музыкальный лад.
Здесь оживает сказка
Поэтов Нефтекамска,
И расцветает в красках
Чайковцев дивный сад.
Вновь значимо и ново
Здесь воткинское «Слово»,
Поёт село Елово
Под жаворонка трель,
Звучит волной весенней
Алнашей «Вдохновенье»,
Природы откровенье
Дарует Агидель.
Лиричны грёз подарки
Сарапула, Камбарки...
Желает мигов ярких
Старинный град Оса!
И в солнечном зените –
Лучистый свет открытий:
Берите и дарите
Земные чудеса!
И делая мир лучше,
Мы словно снова учим
Великий и могучий
Язык, достойный муз.
Жизнь стала интересней:
Звучат стихи и песни,
Чудесно, что мы вместе!
Прекрасен наш Союз!
Песня - http://video.yandex.ru/users/kirriv/view/85/?cauthor=kirriv&cid=4
Тогда это было (как бы) юмором...
Здорово, Сеня! Проще - или, как дела?
И как уже на Вашем Брайтоне погода?
На ридну мову вся Одесса перешла, -
Слыхал? И продала штаны и пароходы!
Бычков, по слухам, съели злые москали,
А Молдаванка, так почти что Киевлянка!
Зато с визитами заходят корабли:
Сплошная НАТО - чем тебе не порто-франко?
Или ты что там, друг, в своем издалека?
Где ни письмо - за ваши бруклинские свары!
Не пой мне Лазаря за белого бычка:
Одесса-мама нынче тоже не Канары!
Повсюду жевто-голубые прапора,
На рукавах и кепках - вилы у ментуры!
Одни мазурики, лахудры, шулера
Гешефт имеют у такой же клиентуры.
Пришла свобода, незалежность - ша, паны!
Как будто враз по бошкам дали каменюкой!
Или таки уже объелись белены,
Имея каждый день смотреть на Дюка с люка.
Ты пишешь Сеня, что Григорий снова пьет -
От ностальгии за "Два Карла", за пивные…
Таки скажи ему, что он совсем идиот -
Что ж, всей Одессе пить уже от ностальгии?
Мы смотрим в завтра через этих мутных лет,
Ты помнишь надпись, Сеня, в стареньком трамвае:
"Чтобы тебе доехать, как ты взял билет!"
Или мы зайцы? Мы ж с билетами! Я знаю!
А эта кодла, эти Рухи, куркули -
Кондуктор-время снимет их по ходу пьесы!
Чтоб я так жил - мы ж не хохлы, не москали!
Мы ж одесситы, с нами Дюк и вся Пересыпь!
P.S. А помнишь залитый огнями Морвокзал?
Каких мы песен пели в молодые годы!
Уже не порти зренье, Сеня - я устал…
Пиши за жизнь. Гуд бай, не надо за погоду!
«Так было и так будет, но Голгофы
Ее не видно – к Богу не прильнуть…
Или с крестом ее по кругу strophe* –
И этот крестный нескончаем путь?»
Наталья Меньшикова
Зачем поклоны бить?
Мы с Богом
как друзья!
Религию придумали
не зря.
Воздвигли храмы,
развели мосты.
Забыв, как дети –
всё на свете Ты.
«Инвесторов разводят и мосты,
С помазанником запросто: на «ты».
Но коль кому случится благодать –
Так не замедлят выгнать и отнять».
Хищники рыщут повсюду,
с ними воркуй аки тать...
Встретил вчера чудо-юдо,
еле успела удрать!
«Чудо уже примостилось
К столику в летнем кафе.
Ночь очень кстати спустилась
С полным аутодафе».
Я подойду в капюшоне,
руки в молитве сложу,
ягодкой буду в крюшоне,
пчёлкой тебе прожужжу!
«Вам же такое не снилось!
Что там – разбор запятых!
Чудо в ОБЭП обрядилось
И позвало понятых».
Мне что ОБЕП, что баллиста,
страху меня не догнать,
я позову Монте-Кристо,
будут Гулимина знать.
«Месть подается холодной –
граф Монте-Кристо – пример.
Песнею станет народной
перечень Ваших манер».
Я на манеры с ухватом,
как на медведя ходил,
выправка ныне в заплатах,
ну а молва до Курил!
Сжалься красавица-Феба,
я не античный герой,
мне б дотянутся до неба –
жажду общенья с тобой.
«Хватит и зрелищ, и хлеба,
Прочих мудреных затей.
Ныне притихшая Феба
Ждет от поэта вестей».
Весть галактической фугой
брызжет в моей голове,
мысли летят центрифугой –
те, что не снились сове.
Я окрылён и всё вижу,
лето – вокруг благодать,
главную книгу открыжу,
дабы с собой совладать.
«Крыж – высоко и почетно,
А на Парнасе – вдвойне.
Стаи страниц перелетных
Может, впорхнут и ко мне…»
Реет крылатое скерцо,
ярко звучит на устах:
меццо-сопрано, меццо…
тает в окрестных лугах.
«А в доминанте – стаккато,
В гамме твоей: ре мажор.
Чисто, лазурно, крылато!
Льется «Амор», ре «Амор».
Феба – тобой очарован,
я, ныне юный Парис,
двигаюсь в струге еловом,
выполню каждый каприз!
«Как же! Из сладкого плена
Вырвался ты ради сна?!
Трою оставил с Еленой, -
Стало быть, снова война».
Войны занятье мужское,
я не привык отступать,
заново город отстрою,
Гектора надо позвать.
Что замолчала? не слышу!
Донна остыла ко мне?
Я парусами колышу,
с нимфами еду к тебе.
«Гектор – строитель что надо,
Только характер дрянной.
Нет с ним ни дружбы, ни сладу –
Кинется править страной.
С нимфами, что делать будем? –
Надо кормить и стеречь.
Это же всё же не люди –
Дом могут сдуру поджечь».
Брат не подарок, что скажешь…
Только рожала нас мать,
много людей без помарок?
всуе не надо карать.
Нимфы моё наслажденье,
краски, гармония форм,
лишне для них попеченье,
есть же всегда хлороформ.
Донна, опять Вы молчите,
я же от Вас без ума,
с ветром навстречу летите,
будет на свадьбе кума.
Всё понимаю: со мною,
Донна моя, встречи ждешь…
Бури лихачат стеною,
жизнь в ураган стоит грош.
«Если кума – Пасифая,
Значит, веселия ждать.
В прошлый заезд Менелая
В погреб отправила ждать
И позабыла об этом.
Был для сюрприза сиречь.
Пил Менелай не согретый
И повторял свою речь.
Через неделю хватилась:
Вспомнила, где Менелай...
Долго округа резвилась –
Нет свадеб без пасифай.
Поговорю с Титанидой,
Чтоб унимала ветра.
Правда, закроются виды,
Что я рисую с утра».
Радуйся Донна-шалунья,
я Посейдоном любим.
А Пасифая, колдунья!
волосы ей теребим…
Вот разгорается Солнце!
Чудно играет гобой,
выпито море до донца
посуху встречусь с тобой!
«Теплый привет Посейдону,
Сватался тоже ко мне.
Но по морскому закону
Селятся семьи на дне.
Я же была не готова
Синей русалкою стать.
Он как юрист не подкован –
Кинулся штормы метать.
Выпито море – де юро.
Бросишь еловый свой ял.
Обогатилась культура
Еще на один сериал».
Дело «мужское», я знаю,
всплески видал на воде,
больно красавицы ранят,
встретимся с ним мы в суде!
«Шумно, когда поэтессы –
Переполняют эфир…
Будут в суде политесы,
После пойдем на турнир».
Занавес.
Донна, наверно устала?
Ляг, отдохни под луной.
Солнце сегодня ласкало…
сказочно только с тобой.
strophe* (греч.) — кружение, оборот
Строки, взятые в кавычки, принадлежат поэту Наталье Меньшиковой.
Мы стоим на пороге
Последней войны ...
С ума выжили старые янки ,
В свой придуманый миф всемогущей страны ,
Ухватились сильней наркоманки ,
Сколько крови еще мир позволит им лить ?
И когда спросит за Хиросиму ?
За Вьетнама напалм ,
Югославии дым
И за Славянск в осадных руинах ?
Может мир и смолчит, опуская глаза ,
Но не вечно терпение Бога ...
И безумцев уже участь предрешена ...
В ад кромешный открыта дорога...
Есть город далёкий – далёкий
От глобусов, взглядов, умов…
Там светятся пуговки окон
На белых одеждах домов.
Я где-то о нём прочитала,
А может, гуляла во сне
По тихим, безлюдным кварталам,
Которые нравились мне.
Глотала обветренный воздух,
Поила бельчонка водой
И думала, кем же он создан -
Такой горделиво – седой,
Такой одиноко – студеный,
И мой, до последних штрихов?
На молнии улиц застегнут,
Под зонтиком из лопухов…
Пунктиром следов от вокзала
Дороги, как гиды, вели.
И мне, удивленной, казалось,
Что не было краше земли.
Он где-то в районе Калуги,
А может за гранью Читы…
Я вас попрошу об услуге:
Найдите мой город мечты.
— А когда Вам можно будет написать?
— Что- что? Не слышу!
— А можно, я Вам напишу?
— Послушай, тут самое главное: лекарства и книги. Смотри, не перепутай. Это— от желудка. Это— если вы пораните руки или ноги .Книги уже сейчас можешь раздать ребятам.
— А написать Вам можно?
— Да- да, конечно,— проговорила она, задумываясь.(Цветущие деревья лезли прямо в нос своими запахами).— Ну я пошла. Не скучай. Что маме-то передать?
— Ничего не надо,— он вздохнул и поправил свой вечно сползающий пионерский галстук. («Обойдется без приветов,— подумал он,— Некогда даже было проводить младшего сына!»)
— Ну... пока?— она выдержала паузу и помахала рукой.
Так он и не узнал, можно ли писать своей попечительнице, да так, чтобы мама ни о чем не догадывалась.
...А мама несла по запыленной улице свой хитрый скарб: сумки, полные продуктовыми заказами. Пришла домой, рассовала сумки по углам, чтоб никто ничего не видел. Вовремя рассовала. Без звонка вошла соседка (дверь в квартиру была не закрыта).
— Ну как?— спросила мама.— Как мое «сокровище»? Всё нормально?
— Да-да... Я сейчас посижу и пойду. Все хорошо. Он привет Вам передал.
— Что- то на него не похоже,— мама ухмыльнулась, но на всякий случай спросила:-Чаю хотите? А я пока суп поза- поза- вчерашний доем.
— Да. Можно,— соседка выпрямилась, словно ждала дальше еще чего- то, более худшего, словно ее заставили бы сейчас есть этот поза- поза-вчерашний суп...
Чай долго заваривался и отстаивался, и в какой- то момент маме стало жалко, что вот пришлось истратить так много заварки, а соседка ничего не расскажет, все будет сидеть и молчать, молчать и смотреть, смотреть и видеть, видеть и понимать, что не от хорошей жизни этот суп, это сиротское провожание...
— А что, Антон любит писать письма?— спросила соседка, едва отхлебнув из чашки.
— Нет...Не знаю...Мне никогда не писал,— замялась мама.
— Но кому- нибудь пишет?
— Пишет, пишет...— вздохнула мама,— тем, кто его пригреет. Очень доверчивый мальчик.
— А давайте, мы ему вдвоем будем отвечать,— предложила соседка.
— Не держите меня за ненормальную,— сказала мама,— Я прекрасно знаю, что в первом же письме он попросится домой, а потом, не дождавшись, пока меня отпустят с работы, чтобы его забрать, явится сюда. Знаю я эти выкрутасы...
Соседка увидела образцовый порядок: так ложились ей на голову эти стройные штабеля мыслей. Так лежали повсюду на месте салфеточки и "прихваточки" , что здесь не было места Антону. «А ведь она его ломает и уже сломала»,— подумала соседка.
В порядок не вписывались хрупкие папки с надписями :»Рукописи,Не трогать! Убью!»
Мама заметила и с иронией произнесла:— Это Антошкины. Горе просто. Некуда сложить. Стол уже ломится. Шкаф забит. Переписка, видите ли, с самим собой. Сочинения вольные. т.1»
2
— Не заходи! Не смей! Уйди!— нечеловеческим голосом закричал Антон. У него сегодня собралась компания человек в двадцать.
Они хлебали чай, зажевывая дешевыми конфетками, и говорили, говорили...
Дул ветер из раскрытого окна. Салфеточка сбивалась...
— Антоша! Я только за салфеткой... Ее постирать надо,— жалобно сказала мама.
— Ну не сейчас же!— он закричал на всю квартиру так, что замолчали все спорщики. И вдруг брезгливо схватил и швырнул на пол эту маленькую, кружевную белую салфетку,— Возьми! Подавись!
Дверь закрылась.
3
Его никто не ждал в задымленном городе. Так было задумано, что дети должны отдыхать в скучных лагерях. Без книг, без привычных друзей..
...Уходил неслышно. Бежал так, чтобы никто не заметил. Отсюда часто бежали «непонятные» дети :от еды, от уюта...
Куда бежать?
Единственная «двушка», чудом найденная в кармане, прилипла к ладони. Он позвонил соседке;— Я сбежал. Я не могу там. Можно, я у Вас поживу? Мне ничего не нужно....
Его пустили в незатейливую, заполненную книгами квартиру на Алешкину кровать. Алешка, мифический сын соседей, давно уже вырос и теперь жил далеко— то ли на Севере, то ли на Юге...Кровать была мягкая и, лежа на ней, было удобно читать и писать. Писать и читать.
Рядом, в соседней квартире, мыла полы ни о чем не подозреваюшая мама. Антон чувствовал себя партизаном, спрятанным добрыми людьми на чердаке. Но от какого врага его прятали?
— Прочитай эту книгу. Может, понравится? — ему протянули маленькую книжку. «Бодлер»,— вяло произнес он.
… Болел поэзией долго: весь остаток школы, университет, аспирантуру, а , когда его спрашивали, кто любимый поэт, не задумываясь отвечал:»Бодлер», хотя давно не перечитывал эту тонкую книгу.
4
— Ой, Антошка! Приехал! Слава Богу! Мы уж заждались! Валерий Петрович подумал, что поезда задерживаются, звонил на вокзал...— обрадовалась соседка.
Валерий Петрович закашлялся, поднял свое грузное тело с дивана : — Ну здравствуй, ученый. Я рад, рад... Читал недавно твою статью в «Вопросах философии». Хорошие такие настоенные мысли... По дому не скучаешь?
— Нет,— отрезал Антон,— Здесь у меня нет дома.
— Антошенька, зайди к маме. Она совсем плоха,— попросила соседка.— Там сестра твоя сидит. Они тебя очень ждут.
— Нет, нет, я не пойду.
— Антошенька, давай договоримся. Послушай меня. Мама у тебя одна. Зайди к ней, пожалуйста.
— Мне не нужна мама, которая всю жизнь выбрасывала мои рукописи!
— Давай поговорим как мужчина с мужчиной,— вмешался Валерий Петрович.— Антон, ты взрослый человек. Ты должен уметь прощать...
— О. как хочется спать! Может быть, сегодня ляжем пораньше, а завтра … посмотрим?
— Антошенька, завтра уже может быть поздно...
— Так вот для чего вы меня ждали? Вовсе не для того, чтобы обсудить статью?!— Антон резко стал набирать номер телефона:
— Валентин?!Это Антон. Здравствуй. Я в городе. Негде остановиться. Да. Дня на три. Но в общем, жди.. О! А код какой? Ладно, не смогу открыть — позвоню еще раз. Дети еще не спят? Ах, ты сегодня один? Чудненько!
Хлопнул дверью, ушел.
Из комнаты вышел Славик— маленький умный школьник:— Дядя Валера, а эта схема как читается?
— Пошли, галчонок, разберемся.
Журнал «Вопросы философии» лежал у телефона на самом видном месте.
«Вот теперь сидят, наверное, и переживают, какого ,мол, эгоиста воспитали,— думал Антон,— Ну не могу я ее видеть! Вот здесь у меня уже этот порядок! Никогда таким не буду! Никогда!»
5
...У Валентина долго пили вредный кофе. Но сначала Антон проверил на стерильность чашки, как казалось ему, запылившиеся.
— Какой ты брезгливый, Антон!
— Это я в маму, порядок люблю...
Антон осмотрелся и увидел, что все стены в квартире Валентина увешаны детскими рисунками.
— Кто же это так хорошо рисует?— спросил Антон не из вежливости, а уж очень необычными были рисунки.
— Да наша Оленька. Она учится у Глеба. Помнишь такого, на класс старше? Теперь изостудию ведет. А твоя- то дочь как? Небось, во все школы отдали: и в музыкальную, и в спортивную, и в художественную...
— Нет, Валентин. Ты знаешь, она ничем серьезным заняться не хочет. Мы купили ей роскошный письменный стол. «Пиши, Анечка, рисуй»,— говорю.
— А она?
А она картинки переводит. Я привез ей из Германии. Ездил туда на симпозиум. Она садится вечером, когда сделаны уроки, за стол, берет целый таз воды, кладет туда картинки. Мы ей говорим:»Размокнет, Анечка, размокнет», а она еще больше воды подливает. Потом осторожно сдирает верхний слой с картинок и спрашивает:»Папочка, им больно? Больно? Я ведь им кожу порвала! Зато теперь все понятно, ярко!»
,
6
С утра Антон пошел гулять по городу. Он метил улицы, дома , скверы своим тоскливым взглядом. Метил. Чтобы не вернуться никогда...
Ни тогда, когда умрет мама.
Ни тогда, когда умрут соседи.
Ни тогда, когда совсем состарится город его детства...
…..На вокзальной скамейке сидел маленький беглец, ел пирожок и сосредоточенно смотрел вперед.
— В Америку, что ли собрался?
— Угу.
— А деньги есть?
— Не— а.
— А зовут-то как?
— Как надо...
Через полчаса они уже ели вермишель в столовой. Сашка пил кисель и,оттаявши, спрашивал:
— А когда я приеду, написать Вам можно?
— Оттуда? Из Америки? Можно. Только дорого.
— А Вы мне ответите?
— Да, конечно...Сашка, я тебе ручку дарю.Ей очень хорошо письма писать...
— Я Вам потом другую пришлю из Америки, можно?
— Можно...
Рельсы узкоколейки сливались перед глазами.
«Как сегодня доберусь до Москвы? Там еще своего поезда ждать придется часа четыре... В Ленинку, что ли зайти?»— думал Антон.
Поезд подошел. Сытый Сашка сел в него.
— Ну пока?— помахал Антон.
Его поезд должен был придти только через час...
