ЕСТЕСТВЕННОЕ ДЫХАНИЕ
Стихи 2011-2012 года
«Но кто-то же иногда вдувает в меня восторг,
Кто-то делает мне естественное дыханье…»
Вероника Капустина
1. И ЗВЁЗДЫ ГАСНУТ
«Не ты ли звезда моя остывающая?
Не я ли твой астроном?..»
Полина Барскова
* * *
Едва ль тебя устроит милость
и сердца робкое биенье.
Прости за всё, что не случилось,
за деревянные ступени
на даче вырицкой, где клятвы
давал тебе, уже невесте.
На кухне узенькой салаты
под Новый Год строгали вместе.
Тогда ложился серебристый
в окошке снег, как пух лебяжий.
Но время, словно из баллисты,
летело так, что было даже
чуть жутковато. И всего лишь
спустя три месяца уехав,
я знал: судьбу не приневолишь –
все клятвы наши не помеха.
А тело? Что ж, сейчас отвечу:
«Оно, как это нам заметно,
обыкновенной грубой вещью
осталось, но… душа бессмертна!»
* * *
Чуешь, как сердце стучит во мне,
гонит больную кровь?
Мы – рядовые в большой войне,
чтобы убить любовь.
Здесь не положено нежным быть
и целовать в уста, –
надо сражаться, окопы рыть,
рвать опоры моста.
Если же ночью тоска придёт,
всё же не плачь – не я
счастье твоё, но, возможно, тот,
будешь рабыня чья.
Будешь готовить томатный суп,
тесто для пирога
и вспоминать иногда про труп
растерзанного врага.
* * *
Минувшей жизни эпизоды,
как острова архипелага:
рассвет порезался о звёзды,
в костре рассыпалась коряга.
«Открыт, – сказала ты, – похоже,
в пейзаже мир потусторонний!»
Мы съели слипшиеся всё же
из котелка все макароны.
Укутав ноги в одеяло
(коляска – скорбная вещица),
ты знала: что-то вызревало
на небе дивное. И птица
над сонным озером взметнулась,
и лес безбрежный покачнулся,
лишь руку нежно протянула:
– Ты слышишь, вот биенье пульса!..
* * *
Помню поезд Астрахань-Петербург.
Как подруга скажет: «Рулоны жести!»
Кофты ловко злые цыганки с рук
продают: «Потрогай – из чистой шерсти!»
Обошлось – не взяли. Проплыл перрон,
и соседи чипсами захрустели.
Проводница хмурая, как Харон,
полотенца выдала и постели.
Темнота летела в окне, где мы
отражались: двое в дорожной смуте.
Два стакана, ломтики бастурмы,
ноутбук с работой… И здесь, по сути,
мы теперь и жили – почти нигде,
всё продав: имущество и квартиру,
бабе-дуре этой сказав – судьбе:
«Как Улисса, нас проведи по миру!»
* * *
Брак – это грубое, видишь ли, слово.
Наш утончённей, чем глупая нежность,
чем в темноте отыскать бестолково
губы, шепча про вчерашнюю верность.
Сядем за стол новогодний – обсудим
судьбы безумного мира и то, как
жизнь удалась – апельсиновый пудинг.
Полночь – весёлое хлопанье пробок!
Ну, а помимо вскипающей пены,
смерть и любовь – генераторы смысла.
Он остаётся, как звёзды, нетленный!
Есть он, земной, а не просто приснился!
* * *
Бедная девочка, для беспокойства
нету причин – я всегда возвращаюсь.
Деться куда же? Я, знаешь ли, просто
жить без того, чтобы крепкого чаю
выпить с тобой, не умею. А кроме,
есть для беседы душевной предлоги:
всё, что у нас ни случается в доме,
всё, что ни встретится где-то в дороге.
Сядем за стол, и свечи новогодней
пламя запляшет в зрачках удивлённых.
Знаешь, мы стали намного свободней –
ни деревянных уже, ни зелёных.
Всё же прости, если чем провинился.
Нынче по крупному счёту сдаётся:
смерть и любовь – генераторы смысла.
Что же, целуй меня, бедное Солнце!
* * *
Пока архангелов труба
здесь, в мире скорби и труда,
не прозвучит семижды,
целебна невская вода,
и жизнь, она, туда-сюда.
Присядь, мой свет, поближе!
Ну, что ж, чайку заварим, но,
я знаю, всё предрешено.
Мы, брошенные дети,
глядим в печальное окно,
где мелкий дождик и темно,
и гонит листья ветер.
И всё же ты не умирай!
Всему на свете будет край
когда-нибудь, но прежде
мне джинсы, что ли, постирай,
на нервах слабых поиграй
и дань отдай надежде.
* * *
Среди небесных белых башен
закат увидев, мы, вестимо,
о смерти думали, что страшен
её приход неотвратимый.
Теперь я знаю, что отрадна
её печальная ухмылка
и серый камушек, где рядом
забыта битая бутылка.
О, Солнце нежное, Шушара,
у края мерного прибоя
нам, чудакам Земного Шара,
смотреть на небо голубое.
Смотреть пока оно в пейзаже
само собой не перестанет.
Не будет нас, не будет даже
Вийона томика в кармане.
Но море… Вот что неизменно
нас утешает. И с разбега
прибой стучится белопенно,
как путник в поисках ночлега,
о берег, как и мы другие
волной незримой будем где-то
меж звёзд, совсем уже нагие,
нестись быстрее, может, света.
2. ПЕЙЗАЖ С ТРАКТОРОМ
«На этой планете печальны любые пейзажи,
И судьбы всех жителей так некрасиво похожи…»
Вероника Капустина
* * *
В лесах затерянный посёлок –
четыре дома, два колодца.
Ни врач не нужен, ни психолог, –
немного северного солнца,
и жизнь уже довольно сносна.
Пойдёшь ли, друг, в библиотеку
или на кладбище, где сосны, –
везде раздолье человеку.
Вот если б только по случайной
какой-то прихоти в болотах
здесь были, как в Китае чайном,
в трудах чжуани и в заботах.
Но заросли поля бурьяном,
и по дороге опустевшей
кой-как бредёт в угаре пьяном
домой безумный русский Леший.
Да иногда автобус, лужи
пересекая, громыхает
на поворотах неуклюже.
Увы, мы всё же не в Китае!
* * *
В позабытом страной Ристсеппяля
мы сидим на финском болоте.
С Юга пишет подруга Галя:
«Здесь жара. Как вы там живёте?»
Отвечаем: «Скользим, как тени.
То ли живы, а то ли нет нас.
А вокруг только лес осенний
и небес мутно-серых бледность.
В небесах всё рыдает ангел,
вдоль дороги всё в ряд избушки,
где на каждого – бочка браги.
В тех лесах всё растут волнушки».
Галя пишет: «Вам Север вреден!»
Отвечаем: «Мы любим сосны,
край, что слишком суров и беден,
где метель распускает космы,
где согреет одно, представь-ка,
в январе человека слово,
да соседка-стряпуха Клавка…
Приезжай к нам, Галин, в Житково!»
Прим. Ристсеппяля – финское
название посёлка Житково
* * *
Дождь-подросток шатается
по двору под окном.
Всё-то сердце терзается
без конца об одном:
что прошла, как видение,
жизнь похожая на
не по пьянке падение
из того же окна.
Промелькнули какие-то
города, этажи.
Много каменной выпито
там обиды и лжи.
Всё теперь, как в судилище,
прояснилось вполне.
Эк, в печали-то силищи!
Эко правды во мне!
Над посёлком заброшенным
вьёт гнездо тишина.
Люди стали хорошими
и хорошей жена.
Пригляжусь я к туману: чу,
неба слышится гул,
даже если Сан Санычу
на бухло помогу.
* * *
«Нет человека, как остров,
самого по себе…».
Джон Донн
Ристсеппяля, он же Слободка.
Хорошо в посёлке в июне!
На дороге стоит идиотка
и пускает длинные слюни.
На лице отразился зыбкий,
сохранившийся чудом разум.
То скривится в смурной улыбке,
то косит сумасшедшим глазом.
«Эй, манду покажи-ка, Ксеня!»
Человек человеку – боров.
И бросает в неё каменья
пацанва, про какой-то остров
не узнавшая на уроках.
Восемь годиков дали бате
у Штыря, а у Дрона столько…
пальцев годы считать не хватит!
Но безбрежное небо сине,
и шумят по гнилым болотам
всё простившие всем осины
о древесном своём, о высоком.
* * *
«Это первый мой. Водку любил. Алёша», –
показала на низкий зелёный холмик
рядом с ямой могильной, в которой ноша
стыла скорбная – Петенька-алкоголик.
Но в глазах материнских была такая
равнодушно-тупая к судьбе покорность,
что подумалось: «Вот и дошли до края:
лучше б это… снималась в дешёвом порно.
Не рожала б…». А бабка кивнула: «Эвон,
это третий мой – Саша». И тут к могиле
в состоянии, мягко сказать, нетрезвом
тощий хроник протиснулся. Что за силе
удалось его скрючить и алым носом
наградить, понимал абсолютно каждый.
Здесь, в посёлке Житково, таким вопросом
задаваться, как думать, с чего бы жаждой
кто-то мучим в пустыне… А бабка села
на скамеечку, вытерла глаз, махнула:
«Зарывайте!..». Страшно… Такое дело…
И в сторонку глянув, слегка зевнула.
* * *
Лучше всех выполняла на курсе
нормативы она ГТО,
вышла замуж, дочурке Ирусе
перешила чужое пальто.
Но поздней закрутило, заело, –
муж уехал, и дочка ушла,
и в стране, непонятное дело,
Перестро… не понять ни шиша!
Тяжелее железного лома
в снегопады у дворника жизнь.
Вот уже ни зарплаты, ни дома –
только сон и небесная синь.
Ясноглазая девочка Лида
уронила свои костыли,
и лежит бесноватая Кривда
с пузырём у сельмага в пыли.
* * *
«Подполковник я, перец крутой, красавец!
За меня же в посёлке пойдёт любая!»
Да, кино, ну, конечно, и Куросаве
вряд ли снять пострашнее: в глазах тупая
неизменная тяга к вину и бабам.
Помню, я-то смеялся: «Хорош вояка!».
А ведь мог бы и в этом пьянчужке слабом
человека заметить: его от рака
умирала жена, и не спас профессор.
Зря он денег всучил и мобильник новый.
Что ему остаётся теперь? Компрессор
и отбойник – работать в стране бредовой
так несложно – снега, экскаватор, ели,
изо рта поднимается пар морозный.
Если кто и виновен в подобном деле,
Млечный пояс с его темнотой надзвёздной.
* * *
А Клавка вздыхает: «Где же вы,
весёлые внуки с книжками?»
Но время – игрок насмешливый
с потрёпанными картишками.
То горка, а то колдобина –
дорога убита скверная.
Отчётливо видишь: родина
вот-вот и загнётся, веруя,
что всё возродится… Глупости!
Автобус ползёт, как раненый.
Ну, где ж ещё может так трясти?
В Алжире? Но нынче сами мы,
как ящеры бдим огромные.
На пыльной планете треснувшей
всё сосны да ели сонные.
В посёлок, почти исчезнувший,
торопимся. Глохнут просеки,
болото дорогой тянется,
а Клавка мотивчик простенький
хрипит потому, что пьяница.
* * *
Помнит только усталая Жанна
в нечитаемой библиотеке,
что когда-то текли постоянно
здесь, в посёлке, молочные реки.
А теперь на молочном заводе
заржавела цистерна и балки,
ветер в окна бросается, вроде
в глубину уходящей русалки.
И скрипят, перекошены, двери,
да листва засыпает дорогу.
Это сделали вовсе не звери,
а само как-то так понемногу
получилось – не стало скотины,
и поля заросли сорняками.
Только люди чисты и невинны,
осуждённые вовсе не нами.
Терпеливы они и спокойны –
не зовите их быдлом напрасно –
по одной бы корове удойной,
по сентябрьской погоде бы ясной!
* * *
На Финляндском вокзале на мокрый перрон
из экспресса выходишь, вдыхая сырой
электрический воздух с мельчайшей мурой
моросящего дождика, и во втором
из прохожих случайных себя узнаёшь:
«Вон лицо с нездоровым оттенком тоски!»
Но хотя оснежило, как Полюс, виски,
там на взгляд натыкаешься острый, как нож.
Впрочем, ты понимаешь: никто не вонзит
ни в тебя, ни в старушку с тележкой стальной
потому, что мы все – это лишь перегной.
По нему сапожищами жизни скользит
каждый новый наглец. Скажешь, видимо, ты
не такой, как они?.. Ну, тогда и людей
этих бедных прости, сам ничем не владей,
кроме дальних огней сквозь покров темноты.
* * *
Ледяные ухабы. Морозная ночь.
И мужик с папироской колёса фургона
оглядел: – Эх, трахома! Тьфу, сукина дочь!..
Вдруг луна с высоты, просияв незаконно,
обнаружила нас. А вокруг, как стена,
ельник чёрный стоял на смолистых коленях.
Я подумал тогда: «Что за чудо-страна!
Три столетья подряд ни в каких переменах
не замечена!» Руки, как лишнюю вещь,
взял, засунул в карманы, но холодом ноздри
прихватило. А только и было промеж
мной и смертью – во тьме виноградные звёзды.
* * *
Если всё же во сне и увидишь себя в Эрмитаже,
вдруг проснёшься – а лунные тени лежат на снегу!
Это ж так одичаешь – забросишь кириллицу даже,
будешь в мыслях лелеять дремучую эту тайгу.
Непроезжих болот залегли здесь еловые вёрсты.
Скрип подгнившего ворота: «Эко, водицы в земле!».
А сосед – человек до того нагловатый и чёрствый,
что черней извалять не сумеешь иного в золе.
Мошкарой суетящейся кружат сырые снежинки.
Словно филин, уселся растрёпанный дым на трубу.
Только около церковки слышится лай матерщинки.
Ну, хотя бы Петровна зашла попенять на судьбу!
* * *
Вечер. Сидим без воды и света
в трудном краю нежилой отчизны.
В узком окне завыванье ветра,
свечки дрожит огонёк капризный.
Белой, бескрайней тайги просторы
чёрным свинцом заливают очи.
Чувствуешь: грустные разговоры,
длинные, день ото дня короче.
Мол, самолёт бы, гордясь разбегом,
в город умчал бы, и путь недолог.
Вечер. Январь заметает снегом
наш растворённый в тайге посёлок.
Мелко дрожит огонёк из плошки.
Начисто – с грешника в центре Ада –
содран варёный мундир с картошки.
Соль на столе солона, как правда.
* * *
На подстанции что-то, и свет
то зажжётся, то снова потухнет.
Эту жизнь, словно кнопкой «reset»,
не запустишь по новой. Но в кухне
на газете селёдка, стакан
и кусок ноздреватого хлеба.
Рвётся белая, лёгкая ткань
бытия и огромное небо.
Так куда же отсюда бежать,
если нет ни надежды, ни цели?
Только звёзды скупые дрожат,
да молчат оснежённые ели.
* * *
Отчего на сердце безотрадно,
как сидельцу где-нибудь в тюрьме?
Спит земля во мраке непроглядном.
Лишь далёкий теплится во тьме
огонёк. Наушники надену:
жаркий блюз, а мне бы что-нибудь,
как болезнь мучительное, в тему:
«Выхожу один… кремнистый путь…».
Может быть, душа большую цену
заплатила, чтобы не уснуть!
* * *
Жив поселковый народец
или уехал в город?
Утром идёшь на колодец –
как громыхает ворот!
Вот и плеснула негромко
где-то внизу бадейка.
Небо – в дырках солонка,
солью – светил семейка.
Ветер. Позёмка. Водица.
Щиплет морозец щёки.
Что-то нежданное сниться.
Может быть, жизнь в посёлке?
* * *
Эх, есть в поселковом народце
надежда последняя, да.
Плеснёт плавниками в колодце
небесная гостья звезда.
И выйдут – чешуйчаты – звери
с глазами, как лампы в ночи,
и спросят: «Хотите по вере?»
«Хотим!» – инвалид закричит.
Тут что-то мигнёт, задымится,
защёлкает что-то в ушах,
и что-то во мгле взбеленится,
и что-то как свистнет, и, ах,
да вот же: покрашен коровник,
что стал уже свалкой давно.
Трезвея, Иванушка-хроник
гугукнет: «А что, блин, кино!»
И стадо наружу рванётся
роскошных коров племенных,
и ржавый комбайн заведётся, –
о, чудо: поля зелены!
------------------------------------
О да, всё возможно для Бога –
не то ещё он сотворит…
Выходишь: в ухабах дорога,
и трактор разбитый стоит.
3. ПОДРОБНОСТИ ТИШИНЫ
«…А где-то там шумит страна.
Какая? Чья? Не догадаться».
Анатолий Бергер
* * *
Осень. Долгие дожди,
обнажился лес печальный, –
вскрылся хаос изначальный
камня, воздуха, воды.
В нём подробна тишина –
эпос долгий с продолженьем.
Грузди служат утешеньем –
шляпка скользкая черна.
Лист прилипший отряхну,
погляжу на паутину:
«Жизнь прошла наполовину.
Что за притча? Ну и ну!
Впрочем, что же я? Верняк,
что ещё денёк не прожит!»
Ветер весь туман створожит
и разгонит просто так.
Я пришёл за ним сюда,
а в душе ни кошки дохлой.
Остальное – сурик с охрой
да небесная вода.
* * *
Помню, как-то весной на Лито
«В октябре, – говорил, – в ноябре
приезжайте отпраздновать, что
мы осели в уютной норе!»
Вот уже воцарился покой,
вся опала с деревьев листва,
но пока что друзья ни ногой
в непроезжие наши места.
Мы с женой посидим, помолчим,
поглядим на дожди за окном:
видно, нет подходящих причин
посетить и приедут потом.
Вот уйдём, превратимся в траву,
в эту землю, которую жаль,
будут люди смотреть в синеву
и баюкать тихонько печаль.
Будет ветер в берёзах шуметь,
и щелкать соловей по утрам.
Слава Богу, настойчива смерть!
Хорошо, что за кладбищем храм!
* * *
Дотянуть бы, дай Бог, до зимы.
А потом тишина, белизна,
над уснувшим посёлком дымы
и луна, как сазанья блесна.
Купим в городе жёлтый лимон –
чай целебный часами гонять,
если вдруг принесёт почтальон
письмецо, то ответ сочинять.
Ну, а если навалится зло
по-медвежьи, всей тушей хандра,
есть лекарство у нас – ремесло
рифмовать пустяки до утра.
Темноты промороженный пласт
отслоится с рассветом, и мы
перечтём «Илиаду», Бог даст.
Доживём, может быть, до весны.
* * *
Всё на свете люблю и приемлю:
хороводы снежинок, летящих
на родную, усталую землю,
на людей, от тоски одичавших.
Не они виноваты, что много
есть печального в нашей России.
Это звёзды из мрака ночного
прямо в душу глядят непростые.
Это осень и спящие ели,
и сырой атлантический ветер.
Но препятствия все, в самом деле,
чтобы жить интересней на свете.
И куда не заглянешь, а, словно
очертания облачных башен,
столь изменчива мира основа,
что чудесен, скорее, чем страшен.
* * *
У сосен военная выправка.
Подброшен, как мяч, к облакам,
на «пазике» тряском до Выборга
я еду с приказом полкам.
Дана в нём древесному воинству
команда всё твёрже шагать.
А снег моему одиночеству
уже облепил обшлага.
Не страшно на этих поруганных
просторах в дешёвом гробу
Творцу адъютантов непуганых
вернуть на подгонку судьбу.
Мне кажется, славные праздники
бывают в небесном краю.
Не знаю, зачем же на «пазике»
до Выборга я… Признаю!
* * *
Созревшей Антоновке хлопья сродни:
так сыплются с неба – как в ящик.
Посёлка горят за болотом огни.
Конечно же, я настоящий!
Придёт перекупщица наглая смерть,
но скорбные лунные тени
ложатся так чудно на сонную твердь,
и жалит морозец вечерний.
Поехать ли душный освоить Джанкой?
Умчаться в Ганновер капризный?
Но плещут навстречу светила рекой
по небу таёжной отчизны.
* * *
Как темнотою надзвёздной
ласкова высь надо мной!
Пусто. Тревожно. Морозно.
Звёзды горят над сосной.
Где-то в сыром Петербурге
юношей бледных пьяня,
пьют из фужеров подруги,
не вспоминая меня.
Вот ведь проклятая шняга!
Тянет дымком от жилья,
брешет в посёлке дворняга:
«Слышите, это же я!»
Полно, не лай же! Над нами
небо с янтарным серпом.
Лёд захрустел под ногами.
Будет, что вспомнить потом!
Как темнотою надзвёздной
ласкова высь над тобой.
Пусто. Тревожно. Морозно.
Звёзды в ночи голубой.
* * *
Страшно, а всё-таки любишь,
каждой молекуле брат.
Кажется, сказочных чудищ
морды из леса глядят.
Холодно в небе и звёздно.
Ели, как свечи в снегу.
Кем, удивительный, создан
мир, – объяснить не могу.
«Божья, – вы скажите, – воля».
Что же добавлю ещё?
Сумерки… Снежное поле…
В тесной груди горячо…
* * *
Над уснувшим посёлком седые дымы,
а вокруг зимогорят медвежьи снега.
Говорили когда-то давно: от сумы
да тюрьмы зарекаться не стоит. Тайга
обступила нас тесно дремучим кольцом,
и автобус пропал на дороге ночной.
Лишь сосед забредает с дешёвым винцом,
говорит: «Ну, чего же ты? Выпьешь со мной,
и уймётся тоска». Чёрт его бы побрал!
Что-то холодно нынче у нас, на краю
самой трудной земли: чересчур серебра
многовато морозного в этом Раю.
Здесь живут-не живут, но таких кренделей
выдают на-гора, что над этой землёй
никакие законы… – Ну, что же? Налей!...
– За любовь!.. – За неё! По одной!.. – По второй!..
* * *
Мы, словно в глубоком и тесном
ущелье, по зимнему лесу
вперёд пробирались на местном
автобусе. Сосны, отвесу
послушны незримому, встали
с обеих сторон, и лучами
две фары круженье пронзали
снежинок, которые сами
во тьме поглощали урчанье
мотора, что нас убаюкал.
Мы ехали долго в молчанье
сквозь этот таинственный угол
земли первозданной, и только
вздохнул с облегчением кто-то:
«Глядите, да это ж посёлка
огни за Кузьминским болотом!»
А может быть, только и нужно –
сквозь лес заколдованный ночью,
чудесной, но тёмной и вьюжной,
поездка на родину волчью?
* * *
Беззвёздное небо в свинцовых тучах,
суровой земли осторожный запах.
Пожалуй, награда из самых лучших
мне – снег на зелёных сосновых лапах.
И как это важно, что он, простудных
посланец краёв, – разновидность чуда.
О, сколько же надо мне было трудных
таких же вот зим пережить, покуда
не стал я смиренным, как этот белый
задумчивый лес в ледяных оковах, –
сквозь эту чащобу хоть зимник сделай
до вымерших выселков поселковых!
Высокое небо над снежным долом,
промёрзшей земли молодая нежность.
Конечно, мне счастье, что лес в тяжёлом
уборе морозном, где жизнь – безбрежность.
* * *
Снег на лапах сосновых тяжёл,
как вечернее бдение тьмы.
На шершавый, изогнутый ствол,
я в объятьях великой зимы
навалился. Вверху – купорос!
Снизу – лёд! Без излишних затей
солнце клонится – лютый мороз
продирает до самых костей.
До чего же ты въедлива, грусть
о судьбе этой горькой Земли!
Постою, как мороженый куст,
погляжу на посёлок вдали:
скособочились домики, дым
из трубы, как невиданный змей.
А над миром ещё молодым
смерть прозрачная всё голубей!
* * *
В безумном снега тарараме
липучей тьмы пласты снаружи.
С пургой-хозяйкой вечерами
знакомый бес в окошке кружит.
Пойдёшь на улицу – ветрище
сбивает с ног и за посёлком,
как зверь, во поле воет-рыщет.
А дома всё лежит по полкам:
два тома Пушкина и компас,
ремень и нож для путешествий.
Ты, жизнь, я думаю, не пропасть,
а поиск новых соответствий:
печали – пьяному веселью,
рабов несчастных – господину…
Всё снег и снег летит на землю –
в твою густую сердцевину.
* * *
Лес болит, укрытый небом,
полный снов необъяснимых.
Сосны, в сумерки обуты,
на ногах застыли длинных.
Нет, не просто белый снег,
а зимы наряд вечерний.
Бродит по лесу медведь
с грозной ласкою дочерней.
Лес болит, укрытый небом,
полный сумерек и страха,
и лежит на всём метельный
снегового свиток праха.
* * *
Потому, что тоска и метёт пурга.
Потому, что такие здесь есть места,
где ещё не ступала ничья нога,
что у каждого крест, хоть и нет креста.
Потому, что беспечно в кустах поют
от безудержной нежности соловьи.
Потому, что за правду жестоко бьют,
и карают за лёгкую тень любви.
Потому, что в болоте лежит солдат,
и цветёт в изголовье разрыв-трава.
Потому, что и звёзды на нас глядят,
и речные извилисты рукава.
Потому, что и все, и никто виной
(знать, за злые грехи здесь дают срока).
Потому, что над выморочной страной
башни белые плавают – облака.
Потому, что куда же бежать, когда
серебрится бескрайний покров зимы,
чьи, как птицы, бессонные поезда
всё спешат за границы свинцовой тьмы!
* * *
Тишина и простор бесконечных болот,
непролазных не лучше Сибирской тайги,
мне как раз помогает творить, и берёт
эта жизнь меня в клещи: «Теперь не моги
от меня отвертеться!» А я-то как раз
всем доволен – повсюду встаёт до небес,
мне насколько хватает улыбчивых глаз,
задремавший безропотный, сказочный лес.
Там в посёлке живут, словно змеи о трёх
головах на трясине в мучительном сне.
Вот пройдусь на распутье и сделаю вздох
выпрямительный – так заповедано мне!
4. НЕНУЖНЫЕ КНИГИ
«Во-первых, я ненавижу книги,
Стихи и прозу, и нищету…».
Ирина Моисеева
* * *
В тот вечер предстал Иегова
моим изумлённым очам:
«Ну что, испугался? Здорово!»
Он сел на потёртый топчан.
Не Бог кочевых скотоводов,
но личный, прощающий, мой
добавил: «Ну, что за погода
и давка у вас на Сенной!»
Индийского выпили чаю.
Я, помнится, бухнулся ниц,
когда Он сказал: «Посещаю
я даже воров и убийц».
Кого по глупейшей ошибке
за грозного принял Отца,
я понял по светлой улыбке,
терновому следу венца.
* * *
Когда человек, окружённый вещами,
посмотрит на небо, он света не видит:
«Ну, точки какие-то над гаражами –
старьё, неликвиды, какой-то Овидий».
А город безумен и тянется к звёздам
отвесными стенами многоэтажек.
А в городе тесно некрозным заводам,
и копии тускло висят в Эрмитаже.
Мрачнее осенней растрёпанной тучи,
идёт человек и печально бормочет:
«Достоин я денег, костюма от Гуччи
отеля нью-йоркского – счастья, короче».
Он грузно шагает по пыльным газонам –
в груди топ-моделью осклизлая жаба.
Он даже не знает о Главном Бессонном,
которого Царство, и Суд, и пощада.
* * *
Быть может, тебя приласкала Лилит,
когда над Эдемом заря пламенела.
Ах, быстрый изгиб осторожного тела,
о, сколько же грации древней таит!
Задумчивых сфинксов родная сестра,
ты сон фараонов вчера охраняла,
ты остреньким носом своим обоняла
пустынь африканских сухие ветра.
Урчишь на коленях и делаешь вид:
мол, я позволяю по шёрстке погладить.
Да, рушатся царства, и гаснут Плеяды, –
лишь ты неизменна в тени пирамид!
* * *
Чёрных и влажных нарезав груздей,
шёл Кудеяром с добычею знатной.
Облако выпило крови закатной,
в небе проплыв цеппелина грузней.
Сосен вершины трепать перестав,
ветер затих, как на отмели щука.
«Жизнь – это всё-таки славная штука:
счастья и боли таинственный сплав», –
так я решил и, в посёлок спеша,
снова шагал, чтобы тьма не застала.
К вёдрам холодных озёр припадало
небо отведать воды: «Хороша!»
* * *
Всё меньше на свете подвигов –
всё реже стучат сердца!
Скучней королей Людовиков,
зажатых в тиски дворца,
без дела живёшь в чахоточной
стране. Для чего? Бог весть.
Что если в бутылке водочной
какая-то правда есть?
Здесь жить хорошо преступнику,
а честный идёт на смерть.
Сто сорок каналов по спутнику,
а нечего посмотреть.
Зачем же ты машешь пультами
и пялишься на экран,
где мальчики с чиканутыми
девицами в ресторан
идут, а потом не парятся,
врубаются и секут?
Гляди, купола упираются
в непрочное небо тут!
* * *
Возле клуба ходит юное население, готовое
на любые драки-подвиги, на любовь и на войну.
Ах, оно от скуки-матушки на всю голову бедовое,
бесшабашное, безумное, и, конечно, потому
на столе давно расставлены новогодние салатики,
а ещё бутылки крымского, и нарезан сервелат.
Так расходятся созвездия, разбегаются галактики,
где летит-летит в Америку лучший город Ленинград.
* * *
Мела пурга на Рождество –
кругом ухабы и завалы!
Семь дней забвенья вещество
все пили и про свадьбу Аллы
до хрипа спорили: «Максим
невесте выроет могилу?».
А после сделалось косым
всё до звезды, и лишь насилу
к утру девятого числа
охолонули, аки звери.
А над посёлком небеса
так безысходно розовели.
Младенец плакал и глядел
на землю нищих и безумцев,
и звёздный выводок редел
средь белых башен и трезубцев.
* * *
Который день метёт буран,
а в телевизоре гламурный
опять кривляется баран.
Так по башке тяжёлой урной
бьют хулиганы, но тайги
вокруг несчитанные вёрсты.
В окно морозное ни зги
не увидать, и только пёстрый
урчит котёнок. На него
уютный свет от монитора
ложится. В мире ничего
не будет страшного, и скоро
всё кончится...
и вновь начнётся…
* * *
Хорошо бы ночь из кромешных
пригласить сегодня на танец.
В городе полно сумасшедших,
наркоманов много и пьяниц.
Вот они сойдутся на стройке,
где ржавеют чёрные трубы,
и один из них, самый бойкий,
поцелует смертушку в губы.
Утром то да сё, да мигалка
зря сюда приехавшей «скорой».
Формалина в морге не жалко,
ямы жутковатой, просторной.
Пахнет свежим дёрном и тленом,
хмуро смотрят двое на холмик,
и трясёт джинсовым коленом
старший сын поэт-параноик.
* * *
Никому мы не верим, пороки
видим в каждом, кто всё-таки жив.
Все несчастны и все одиноки
на просторах бездушных «Чужих».
Здесь никто и ни в чём не виновен,
ни кровавых плетей, ни хулы
не достоин, но, вдумайся, с новым
приговором пойдёт в кандалы.
Слишком часты курганы, погосты,
монументы «Никто не забыт»,
слишком длинные всё-таки вёрсты,
слишком в этих широтах знобит.
* * *
Он как бы нетопленый дом,
застрявший в глубоких снегах.
Безлюдно и холодно в нём,
не пахнет обедами… Ах,
беда с человеком таким
остаться один на один:
застыли в окне огоньки
бездушные звёзд, и другим
не место за пыльным столом,
который никто не накрыл.
Строенье такое на слом
отправить – и будут миры
глядеть на строительный хлам,
на битый кирпич, никому
не нужный… А всё-таки сам
он скажет: «Ништяк одному!».
* * *
Наш мир похож на ящик,
в котором свет дрожит,
но человек скорбящий
устал на свете жить.
Он в комнате приладил
шнурок себе на грех.
А ночь, как в шоколаде
обвалянный орех.
Плывёт по небу Месяц,
и ели в серебре.
А человек – не смейся –
сочувствует себе.
Он петельку снимает,
выходит за порог
и видит, как сверкает
нетронутый снежок.
Где звёзды в середине
печали мировой,
фонарь качает синий
разумной головой.
* * *
Чтобы в бой поднимать, существует труба,
а стихи не для этой практической цели.
Все они просто так и текут, как вода,
сквозь бадьи ежедневной широкие щели.
Ах, но эта вот влага питает поля,
где побеги любви пробиваются к свету,
а практичных земля пересохла дотла,
и на ней, как в сраженьях, не место поэту.
* * *
Я не поэт, но просто пишу стихи.
Грубым трудом, как вы, добываю хлеб.
Утром люблю поспать, и, порой, грехи
тяжкие совершаю… Я так нелеп!
Даже, представьте, путаюсь в запятых
и забываю, как же двойное «эн»
пишется… Вот оказия! Понятых
в комнату пригласите: «Он был никем!»
Может, и вовсе не стоит вам говорить
что-либо о таком, но когда слова
овладевают мной, вдруг и куст горит,
да и завеса в Храме цела едва.
Просмотров 
